Глава 17 (1/2)

Увидев выражение лица Вольфганга при виде него, Ларс не может осудить его за удивление, хоть и очень хочется.

Да, Ларс не самая социальная сороконожка, совсем не странно поразиться внезапной встрече с ним в общей гостиной, потому что он обычно носа туда не казал.

Хотя, наверное, дело в основном не в его присутствии среди малолеток, по сути, а в том, что у него чёрные подглазники, а один глаз до сих пор наполовину заплыл кровью.

Вольфганг страшно хочет спросить, пользуясь тем, что они хоть и ни разу даже не приятели, но учатся в одном классе годами и сидят практически рядом на занятиях, что привело его в эту дождливую ночь в гостиную, где малявки собрались «втихушку бухнуть».

Но ему мешают аж целых три фактора. Во-первых, рядом Густав, и это подобно той сцене в «Заморозках», когда у Бонни из носа пошла кровь во второй книге, и начался полный хаос. Он отдаёт себе отчёт, что стоит ему только заговорить с кем-либо, и рецепторы Густава, ну или что там у него приводит к этим последствиям обычно, уловят кровь, как акулы чуют её за сотни километров в океане, и всем пиздец.

Нет. Не сегодня.

Во-вторых, Вольфганг как бы самостоятельно встал на сторону Яна в этой истории с дракой и самим романом, о котором, к тому же, знал заранее, так что он не может морально оправданно водить с Ларсом об этом светские беседы.

Нет, так не положено.

И в-третьих, Ларс — козёл. Нет нужды в объяснениях.

На самом деле в этом нет никакой очень сложной загадки, у Ларса взамен три мотива находиться здесь и сейчас. Во-первых, ему больше негде находиться, а сидеть в своей комнате равно пряткам от чужих глаз, но ему нечего прятать, это не его выперли на неопределённый срок за нарушения правил. Во-вторых, когда-то Сайрус говорил ему о том, что большинство непостижимых рассудком и здравым смыслом вещей в Лерарде он творил именно на таких сборищах.

Ларс никогда не участвовал в них, тем не менее, считая себя как-то выше этого, потому что поначалу его не звали, а потом он перерос тот возраст, когда все повально проводили вечера в гостиной, и ему стало ещё неловчее туда являться. В-третьих, в этот раз у него появилось для этого оправдание: его кучка как бы поклонников, если так их называть, возглавляемая Акселем, уверяла, что ему там понравится, а они будут очень рады, если он поучаствует.

Они пообещали, к тому же, бесплатную выпивку.

Так что мотивов отказываться как бы не осталось.

— Может, в бутылочку? — предлагает кто-то, в итоге, и Ларс понятия не имеет, кто, потому что в кои-то веки выбрал не роль за задворках, а сел у подножия кресла, в которое залез Аксель. По какой-то причине иметь его за спиной показалось комфортнее, чем кого-то ещё, при том что Ларсу в этот раз не хотелось быть просто зрителем, как всегда.

Он стал раздражать самого себя.

Почему он всегда избегал участия в таких посиделках, в самом деле?

Почему он позволил своему стремлению «быть не таким, как они были», слушая истории Саймона и Сайруса об учёбе, испортить ему целую тонну воспоминаний, которые у него могли быть?

Он вышел из зоны комфорта только раз, по сути, когда привязался к Яну с шантажом, и он не жалеет ни об одной секунде из того, что случилось впоследствии.

— Это как-то пиздец по-гейски, — отвечают на предложение.

— Только если тебе это понравится, — возражает Вольфганг, сев в позу лотоса через стол от Ларса и чуть сбоку. С ним рядом тут же, не раздумывая, распихав малолеток, которые подползли бы точно, воспользовавшись возможностью, опускается Густав и как раз оказывается напротив Ларса.

Тот щурится с подозрением, хотя глаз болит весьма и весьма, но он всё равно вперивает в Вольфганга взгляд в упор, а затем поднимает брови.

Вольфганг отвечает ему таким же долгим взглядом непонятно куда конкретно из-за косоглазия.

Ларс уже начинает планировать каким-то образом передать ему записку «моргни пять раз подряд левым глазом, если тебе нужна помощь», потому что это не выглядит, как будто он в огромном восторге от компании дружка, но передумывает, когда слышит блестящую новость из-за спины:

— У нас есть портвейн.

— Портвейн?! — кто-то восклицает с радостью.

Ларс закатывает глаза, успев заметить жалостливую улыбку Вольфганга.

— Портвейн! — передразнивает Густав, не шевельнув ни мышцей на лице, но воскликнув точь-в-точь, без особого смысла передвигая вещи на столике, среди которых чипсы, кукурузные палочки, даже какое-то всратое печенье с клубничной прослойкой.

Ларс на него смотрит по вине рук, которые перед ним двигаются, и решает, что ему плевать, и печенье он приберёт, как только появится возможность.

Что он сам делает среди малолеток, он объяснить смог бы, спроси у него кто вдруг.

Что делает тут Густав, он сам может объяснить вообще без затруднений, просто ткнув пальцем в Вольфганга, которого тот не оставляет в покое и наедине с собой ни на мгновение, если может.

Но что тут делает Вольфганг, и кто уговорил его в этом участвовать, он не понимает абсолютно.

— Это немного гадко, — замечает тот же гомофобный голос с галёрки, реагируя таким образом на протянутую ему вторым бутылку со слюнявым горлышком.

— Съеби тогда отсюда и будь пиздой где-нибудь ещё, — отзывается Густав, туда даже не глядя.

Вольфганг не говорит ни слова в защиту.

Ларс протягивает руку назад, по диагонали через кресло, и ему бутылку отдают, на мгновение замявшись, хотя до него очереди ещё идти и идти, но оно того стоит, потому что он не столько пьёт, сколько целуется с бутылкой взасос и протягивает её через стол.

Густав поднимает тонкие русые брови, прекратив шебуршать пакетом с чипсами.

— Хочешь первым? — предлагает он бутылку, взяв её так, чтобы Ларса не задеть, Вольфгангу.

— О, блядь, горю желанием.

— Но после меня ты сможешь? — Густав на него странно смотрит, склонив голову.

Вольфганг начинает напоминает рыбу, которую убили многочисленными ударами о край лодки.

Это крайне сложный вопрос и ещё более сложный выбор.

— То есть пиздой решил быть ты? — мешает Ларс ему сказать, что да, он предпочтёт пить после Густава, а не после случайного одноклассника.

Густав на него смотрит так, что даже взгляд мёртвой рыбы начинает казаться очаровательным.

— Ладно. Тогда я решаю, во что мы будем играть, — он к тому же медленно улыбается.

Вольфганг думает, что надо было остаться в комнате.

— С какого перепугу? — Ларс делает страшные глаза.

— Ну, потому что не мне же морду набил какой-то грустный педик, который не удосужился даже включить меня в список своих ёбарей? И я не дружу с ним, так что, — Густав запрокидывает голову, но бутылку подносит ко рту так, что согнутым локтем задевает плечо Вольфганга, почти пихнув его им в ухо затем.

— А обхватываешь так, будто грусти того педика до твоей прям километры, — Ларс делает нарочито озадаченное лицо, а потом пожимает плечами, — но что ж. Дерзай. Во что там весёлые непедики любят играть?

— Раз уж мы начали обсуждать, чего с нами никогда не было, ты можешь догадаться, — Густав отдаёт Вольфгангу бутылку, и тот просто её допивает.

Стон отчаяния шёпотом прокатывается по гостиной с периферии, но тут он достаёт из-под кресла убогий пластиковый пакет из супермаркета и заголяет пробки плоских бутылок с разноцветной настойкой.

— Нас выпрут, — говорит тот же голос, которому Густав предложил побыть пиздой не здесь.

— Мы скажем, что это их, — отвечает ему другой, и они хихикают.

— Мы сами скажем, что это наше. Если, конечно, никто не зассыт, — Вольфганг переводит взгляд со своего дружка на Ларса и обратно.

— О, я только за, я абсолютно по пояс в этом, — Ларс его заверяет, кивая, и протягивает руку за следующей бутылкой.

— Я никогда… — начинает Густав, но Вольфганг его пихает сам, так что тот чуть не заваливается вбок, и внезапно приближает к его лицу своё, обдавая выхлопом.

Он не мог так быстро опьянеть, так что Ларс подозревает, что пил он чисто для оправдания, для храбрости.

Тоже своего рода плацебо.