Глава 5 (2/2)

— Блядь ты, конечно, невероятная, — замечает он, и Ян недоумевает — он не замечает, что их руки переплетены, или это такая игра в игнор того, что ему не нравится, чтобы не обсуждать это вслух?

Он закрывает глаза и мычит долго и низко, когда от основания до головки его член покрывается поцелуями. Ларс прижимает губы крепко и надолго, прежде чем оторваться и сделать это снова, выше, и наконец обхватить ими сочащийся кончик, залезая ненавязчиво на кровать. На Яна верхом.

Ян открывает глаза, хоть и щурясь, потому что к лицу прилила будто вся кровь, что не спустилась в пах, но в некотором смысле всё ещё соображая.

Его галстук лежит не так уж далеко.

Пан или пропал. Что может случиться? Он что-нибудь засунет ему в зад?

Велика беда.

Он шевелит тазом, подвигаясь, качает бёдрами, согнув колени и задирая их, так что они будто случайно бьются о Ларса, толкая его то в бока, то в плечи. Прикола ради пробует одну задрать, вцепившись в рубашку на его плече рукой, и пяткой водит по хребту, так что Ларс давится от смеха.

Этот жалкий, напрочь конченный задрот пытался выставить всю свою писанину, как «просто фантазии»?

Ян рычит и вынуждает на него посмотреть, оторвавшись. Тяжело дышит, так что грудь ходит ходуном, и чёлка прилипла к потному лбу.

Ларс застревает, разглядывая его глаза, и ему кажется, что они жутко мутные. Не как всегда.

Ян сверлит его взглядом, не моргая, вдруг сжимает пальцами его руку, и Ларс будто впервые её видит, подняв и посмотрев на обе. Стряхивает чужую, и его лицо преисполняется отвращения пополам с ужасом.

Ян опускает обе руки между ног, прикрывая стоящий член.

Смешно просто, что это после того, что все видели при ярком свете?

Ларс берёт его за запястья, хоть и не слишком крепко, тянет за них, и вдруг мир плывёт блюром.

Он не понимает даже, как комната перевернулась, но вдруг смотрит на звёзды на собственном потолке, сдвинув брови, так что они почти сталкиваются, если бы не морщина на лбу.

Дёргается, но руки будто гвоздями прибили к основанию кровати через матрас.

Яну смешно от того, что он не успел оторвать скотч от собственного лица, и теперь ему никак этого не сделать, потому что он искренне боится убрать хоть одну руку от чужих запястий.

Он даже не надеялся, что получится.

— Бля, ты бы знал, как ты зря это, — Ларс закатывает глаза, а потом закрывает их, качая головой.

Ян через скотч ухает, как сова, хотя на самом деле это короткие смешки, но так уж получилось. Он смотрит вниз, и Ларс, открыв глаза, не получив, естественно, ответа от кого-то с заклеенным ртом, на всякий случай прослеживает его взгляд.

Мало ли, что там такого.

Там всё плохо.

Ян опирается на колени, двинув бёдрами вперёд, и ему в промежность, прямо между мошонкой и саднящим отверстием упирается какая-то холмистая местность.

— Если моим штанам придёт пиздец, я не знаю, что я с тобой сделаю, — обещает Ларс шёпотом.

Ян делает то же самое ещё раз, подавшись назад, а затем снова вперёд, снова вперёд, снова вперёд. Закрывает глаза, потому что его собственный член пробивает лёгким током, а в животе всё завязалось колючей проволокой, и не распутать без кусачек.

Он в ловушке. Он столько всего хочет сказать, отыгрываясь за всё, что ему наговорил этот мудила за последние несколько дней.

Он столько всего хочет сделать, отыгрываясь за всё, что он делал с ним.

Но он не может ни оторвать скотч, ни отпустить руки Ларса, потому что видит по его лицу, что стоит отпустить хотя бы одну, и он скорее всего окажется в больнице.

Ещё на задворках его головы тупейшая мысль просто взять и тюкнуть Ларса в морду его же кулаком, в который сжата любая из рук.

Когда-то в детстве так травили Яна, наставив ему синяков и повторяя «Зачем ты бьёшь себя?»

Всё наслаждение, конечно, ущемилось бы тем, что он не сможет этого сказать, хотя страшно хотелось бы.

Он тянет Ларса за руки вниз, почти поднеся их к своим бёдрам, выпрямляется, благодаря этому, запрокидывает голову, выгибая шею и снова елозя на его оттопыренной ширинке.

До своего тела как такового он благоразумно чужие руки не дотягивает, потому что пальцы Ларса скрючены и даже на вид напряжены до судорог.

Хотя он молчит.

Это напрягает немного больше, чем когда он треплется и угрожает.

Ян снова ухает через скотч, оценив его физиономию с явно стиснутыми от злобы и бессилия зубами. Игнорирует ноги за своей спиной, который пытаются его пнуть.

Ларс весь извёлся и уже сам взмок, так что волосы выбились из узла на затылке и прилипли ко лбу и скулам.

Ян на него смотрит отчасти с недоумением, но отдавая себе отчёт в том, что стоящий член на многое заставляет смотреть иначе.

Типа даже банан весь в пятнах может показаться обалденно сладким, а мятое яблоко — свежим, как роса.

Он всё это знает, просто… Похуй? Почему не поверить второй голове хоть разок в реальности, а не только в своих фантазиях о Вольфганге.

Таких фантазий о Вольфганге, к слову, у него даже не было.

Может, потому что тот никогда не пытался выцарапать ему почки, судя по мании, с которой Ларс рвётся схватить его.

Импульс сильнее, чем здравый смысл и инстинкт самосохранения, так что он снова нагибается, задирая руки Ларса и прижимая их к подушкам, а губы через скотч прижимает к его губам.

Тот вопит, как резаный поросёнок, и кровать так ходит ходуном, что, кажется, ножки бьют по полу, а они оба на матрасе подпрыгивают и держатся только за счёт веса Яна.

Он издевательски мычит, будто это по-настоящему, наклонив голову вбок, зацепившись носом за нос Ларса, так что ракурс самый реальный.

Если бы взгляд мог заставить чьи-то глаза вытечь.

Ян вдруг стонет, сдвинув брови и надломив их, но не отрываясь. Через скотч ему рот обжигают чужие губы, готовые облить таким матом, что эго ещё долго будет кровоточить, но на мгновение Ларс озадачен и смотрит на него в недоумении.

Он дёргается верхом на нём и повизгивает, постепенно ослабляя хватку на запястьях, но готовый тут же её усилить. Пока не убеждается, что Ларс не замечает этого.

Пока не убеждается, что раз он не вырвал руки в эти мгновения и не задушил его, он вряд ли заметит, что одна рука держит его обе, зацепив рукав второй пальцами, не более.

А когда его взгляд вдруг сдвигается в сторону, и Ларс за ним пытается проследить, тут же дёрнув руками, уже почти поздно.

Почти, но Ларс, рванувшись, бьётся кистью о прутья в изголовье кровати, точь-в-точь, как в комнате у самого Яна, и дёргает головой, вывернувшись наконец из недопоцелуя, чтобы выматериться.

Ян успевает затянуть галстук на обеих его руках, на одну просто надев петлю, а вторую привязав к прутьям.

— Боги, — он откидывается назад, опираясь на одну руку, и его ни разу не смущает вообще ничего.

Не до того после страха за свою жизнь на полном серьёзе.

К тому же, он получил реальную возможность отомстить.

С минуту он просто получает удовольствие от этого факта, оторвав скотч и дыша. На стене под стенкой из шкафчиков и полок он видит тот же выключатель, что должен там быть, клон другого, у него в комнате.

Наконец гасит этот убогий яркий свет, как в операционной, и всё становится гораздо лучше.

Ларс молчит, и он это понимает с удивлением только по прошествии ещё пары минут.

Он выглядит, как серийный убийца на электрическом стуле.

Он в принципе готов к этому, потому что жизнь в целом не такой уж сахар, и к тому же он уже увидел всё, что хотел, кажется.

Ян, в конце концов, горячечно румяный блондин с процентом мышечной массы выше среднего, на нём только белая расстёгнутая рубашка, и его колени врозь расставлены над и перед Ларсом, а член самого Ларса упирается в его зад. Который на вкус — тоже зефир, пусть это и предвзято.

Можно на хуй умирать.

— …ты не орёшь в бешенстве? — искренне удивлён Ян и решает уже спустя секунду, что как-нибудь переживёт, если сейчас его обольют помоями.

Немного хочется начать объяснять ему, что день просто отвратительный был, и историк приебался по пустяку, и вообще Ларс сразу после уроков пошёл и поймал Яна у бассейна, чуть не вытащив из него, не дав принять душ, только одеться, поэтому он так и воняет хлоркой.

Так что пропущенный разговор с Ваутером можно считать билетом в кабинет соцработника.

Зачем это всё Яну знать?

Ларс молчит, ожидая расплаты.

Наверное, он был неправ, когда всё это начал, но он ни о чём не жалеет.

План был обречён изначально.

Да похуй вообще.

— Выбери число от одного до десяти, — Ян чуть наклоняется, снова встав на колени, которые как-то неловко стало под этим взглядом держать растопыренными, и прогибаясь в пояснице. Чувствует себя соблазнителем.

Его член прижимается к животу Ларса через рубашку, и этого достаточно, чтобы еле удерживаться от ещё пары фрикций о ткань и взрыва ему на грудь.

Ян в состоянии себя контролировать. Вроде бы.

Ответа он не получает, хотя Ларс внезапно пытается вырваться, дёрнув руками, но опять вхолостую, и улыбается, пойманный с поличным, мол, ну, не получилось.

Что поделать.

— Если не выберешь ты, выберу я.

Рожа у Ларса становится отвратительной.

— Когда у тебя день рождения? Не скажешь — я сделаю что-то хуже, чем то, что мог бы. Мы можем договориться. Мы же уже договаривались. Ты давал выбрать мне, теперь я даю выбрать тебе. Не делай свою жизнь сложнее, чем она может быть.

Ларс тяжело вздыхает, но молчит.

Его на такое не взять.

Ян приподнимается, убрав руки под собственную промежность и чуть назад, чтобы расстегнуть пуговицу на его брюках, и тянет замок на молнии вниз.

Дыхание Ларса учащается раз в тридцать.

— Ты не торгуешься с террористами?

— Что бы ты ни сделал, ты закончишь, и это не будет ничем, что выкинет тебя отсюда с чемоданами. Мы оба это понимаем. Так что я-то переживу. А что потом с тобой будет, тебе лучше даже не знать, — выплёвывает он, не удержавшись.

— Как скажешь, — Ян пожимает плечами, теперь убирает руки за спину, уже разобравшись со штанами.

Ларс узнаёт, что восприятие телом температуры совсем разное на руках и других органах, когда ему в трусы забираются будто раскалённые пальцы, и это не сравнить с теми же, что держали его недавно.

Он зажмуривается и бьётся затылком со злобой о прутья, прижимаясь к подушке и дыша сквозь зубы.

— Почему тебе это так не нравится? То есть вот тут очень нравится, а в башке-то у тебя что не так? — Ян заботливо продолжает интересоваться, хотя его на самом деле мало волнует.

Вообще не волнует.

Его смешит это сопротивление, которое совсем никак не сочетается с одержимостью вечно засунуть что-нибудь в него, да поглубже и пошире.

Что-то не так с размерами хозяйства?

…оказывается, нет, всё обычно.

И раз он не кончает от пары прикосновений только пальцев, и ему так это всё противно, будто гей из них — только Ян один, вот ему сюрприз.

Посвящения в чисто мужских обществах — всегда насилие.

Ларс сходит с ума.

После фокусов с банкой, не включая даже вчерашние, а в целом и до них, Яна не настолько впечатляет объект в прямой кишке, чтобы так нервничать, а вот Ларсу плохо.

Ян озадачен.

Не то чтобы ему неприятно или очень удобно, или очень морально приемлемо, но от душевных терзаний страшно отвлекает чужая реакция.

Ларс находит гениальный, судя по его виду, выход: он поворачивает голову и, выставив локти вперёд, прижав друг к другу, утыкается лицом в свой бицепс.

Профиль всё равно видно, но он, видимо, мыслит, как попугайчик: не видит он — не видят его.

Ян снова меняет колени на пятки, раз на него не смотрят, и отклоняется назад, опираясь на широко расставленные руки.

— Надеюсь, тебе не нравится, когда кто-то делает это против твоей воли. Даже если тебе хорошо.