Глава 3 (1/2)

Вначале страшно хотелось спросить у Ларса, в курсе ли он такого понятия, как сексуальная трансмутация, но так срослось, что Ян сначала был слишком занят попыткой избежать происходящего, а потом слишком вовлечён в это происходящее.

Ларс, к слову, о понятии трансмутации знает, но она для него, во-первых, не сработала, а во-вторых, он не увидел в ней смысла, взвесив на чашах вместе с перспективой спустить сексуальную энергию полагающимся ей от природы путём.

У него просто не удался вторник.

Так бывает, когда получаешь меньше семидесяти баллов за тест, к которому готовишься три недели по три часа в день, решив попробовать самодисциплину и прочую ересь, которая по идее должна принести свои плоды независимо ни от чего.

Терпение и труд всё перетрут, разве нет?

«Ни хуя», судя по всему, результат эквивалентный шестидесяти трём баллам, и будто того было мало, вдобавок разговору с преподавателем, который специально выделяет для этого «минутку» после урока и ебёт тебе мозги минут двадцать, дотаптывая последние корни самоуважения и советуя «побольше уделить времени занятиям, а не развлечениям».

Три часа в день в течение трёх недель.

Видимо он дико тупой и в принципе безнадёжен.

Но есть одна вещь, которая безотказно может поднять настроение даже последнему дебилу.

— Тебе виднее, ты потом будешь за это оправдываться, если что, но я думаю, что если ты так будешь трепыхаться, ты сломаешь станок, — предупреждает он Яна, и тот на мгновение замирает, а затем его ноги подгибаются и снова выпрямляются. Руками впрочем он дёргать так сильно прекращает, а ножка станка перестаёт угрожающе поскрипывать.

Ларс разглядывает его в приглушённом жёлтом свете над одной из столешниц, пытаясь отыскать в себе хоть каплю отвращения.

Там только презрение, но брезгливости ни следа.

Так странно.

Всё тело взмокло будто разом, в мастерской душно, пахнет опилками, маслом и приторной клубничной смазкой, которую он бы ни в жизнь не купил сам, она просто прилагалась к приблудам, которые он заказывал.

Ян блестит, и от него всего исходит запах будто не только пота, но чего-то, что улавливает нос и не дешифрует мозг.

Ларс принюхивается, аж нагнувшись к его шее, ключицам, не касаясь лицом груди, но всё равно не может понять, что это.

— «Ммм, ммм», да, я понял, ты негодуешь. Пиздец как жалко для того, кто писал всякую муть и похуже. Знаешь, тебе надо подумать над поиском печати, чтобы производить твои бредни в каком-то удобном формате, потому что у меня вот тут есть копии, чтобы ничего не забыть, но это очень неудобно, чтоб ты знал, страницы мнутся, пачкаются, рвутся, формат — говно. Мне было бы удобнее с твёрдым переплётом и глянцевой бумагой, чтобы выделять важное. Давай глянем. Двойная ебля с шестидесятисантиметровым «Разрушителем» в твоей жопе, э-э-э, пардон. Жопе Робина. И как тут написано. Сейчас, момент. «Невзирая на крики, едва приглушённые его скомканными боксерами, и сопротивление мышц, Магнус продолжает давить на основание блестящей маленькой затычки, не оставляя «Разрушителям» шанса остаться вместе, и по взрыву боли Робин понимает, почти перестав ощущать свой анус, что затычка всё же вошла, что казалось невозможным. По его бедру изнутри течёт что-то горячее, и без необходимости смотреть вниз, даже будь у него возможность, он знает, что это кровь». Хера себе, скажу я тебе, у тебя фантазии. А ты со своим «ммм, ммм» из-за какой-то хуйни тут запорол уже настолько сильно, что кажешься олигофреном. Успокойся? Имей хоть каплю самоуважения. Это ты придумал, у меня воображения на такую дичь даже по обкурке бы не хватило, так что мы имеем, что мы имеем. Кстати, придерживай её. А то выпадет, звонко будет. А лопнет если, тут всё пеной зальём.

Как на звук речи воздействует самодельный кляп из чужих трусов, Ларс, конечно, понятия не имеет, но скотч на лице Яна создаёт странную вибрацию, которая похожа на белый шум или помехи на радио, и это довольно жутко, если не видеть, кто шумит.

Ему скорее смешно, потому что Ян бесится, запрокинув голову, и на его шее вздуваются вены, кадык дёргается от с трудом дающегося глотка, а скучное «ммм»канье сменяется яростным возражением.

— Дай угадаю, опять твои оправдания про «это фантазия, отпусти меня, бесов псих»? Становится скучно это слушать, у тебя ведь всегда есть выбор. Ну кроме как когда его нет, как сейчас. Но сейчас его у тебя нет почему, ты не знаешь? Потому что ты его уже сделал. Ты мог отказаться, как и всегда можешь, это только тебе выбирать, с какими последствиями встретиться. Ты сделал выбор, а теперь недоволен? Тогда в следующий раз попробуй не делать тот же самый? А то ты уже второй раз выбираешь пойти у меня на поводу, а потом возмущаешься. Выбери другое и встреться с последствиями, вдруг они будут лучше? — Ларс рассуждает философски, изо всех сил стараясь не ржать над тем, что совету придерживать банку одноклассник его всё-таки последовал. Между его бёдер видно пальцы пристёгнутых за спиной к станку рук, и они придерживают донышко банки так, чтобы она не выскользнула, а значит, больно ему быть не может, это всё печальный фарс.

Ян вообще склонен драматизировать.

— Я читал, что от возбуждения слюна становится липкой. Ты поэтому так тяжко сглатываешь? Или у тебя обезвоживание. Может, водички? — предлагает Ларс, задумавшись невсерьёз, чисто вида ради, а потом снимает и без того сбившийся галстук, закрывавший Яну глаза.

Они какие-то безумные.

Может, о таком взгляде говорят «мечет молнии»?

Ларса не настолько впечатляет, поэтому он пожимает плечами, выдёргивая из плоской вытянутой коробки синие больничные перчатки и натягивая их по очереди.

— Кричать будешь? Не будешь, я думаю, но спрашиваю для профилактики. Ты, конечно, всё ещё можешь принять другое решение и всё такое, можешь заорать и позвать на помощь, и тогда я стану меньшей из твоих проблем, но подумай над тем, на хуя ты тогда всё это терпел столько времени, чтобы потом сдаться и попасться твоему «Магнусу» не просто на твоей писанине, а ещё с фотками твоей голой жопы. А фотки обязательно наделают, если сюда на вопли кто-то прибежит. Если ты хочешь, чтобы я тебя отстегнул, а потом пошёл и сдал, то просто скажи мне об этом, без воплей. Договорились? — он упирает руки в бока в ожидании.

Ян испепеляет его взглядом молча, даже не жужжит через скотч.

Он такой предсказуемый, видать и впрямь собирался заорать что есть мочи, едва этот скотч оторвут.

Теперь сомневается, оценив возможные последствия.

Действительно, зачем кричать, если Ларс никогда не принуждал его буквально силой что-то делать или куда-то ходить? Он предлагал, как вариант, всегда оставляя возможность альтернативного финала.

Можно просто сказать ему, что Ян больше не хочет играть по его правилам и предпочтёт проиграть.

— Будем считать, что не будешь, — Ларс закатывает глаза и небрежно отпихивает его пальцы от банки, просунув руку спереди и взяв донышко за края.

Он прижимается не так уж тесно и вообще неясно зачем, но он в одежде, и её прикосновение к телу вызывает странные ощущения.

Ларс сам задерживается без дистанции из-за жара, который перетекает через ткань от чужого тела, и второй рукой накрывает рот Яна поверх скотча, взявшись за его край.

— Как думаешь, что будет первым? — спрашивает риторически и снова встречает совершенно дикий и злой взгляд в ответ.

Этого придурка можно травить вечность, и каждый раз смешно, как в первый.

— А всё, — он отвечает сам же, дёрнув за скотч, и Ян забывает про решение не кричать, потому что восклицает от ожога, но не успевает высказаться на этот счёт, как почти падает, вывернув себе руки из суставов, когда Ларс выдёргивает одним движением банку из его зада.

Колени пытаются встретиться, но страх вывернуть себе плечи держит на месте, и Ян обмякает, почувствовав, что поперёк поясницы его подхватила вторая рука Ларса.

Он себя за это ненавидит и рычит сквозь зубы, так что слюна на них пенится, но сдерживает желание облить его матом, потому что боится, что тогда Ларс перестанет играть по каким-либо правилам и обидится.

Тогда он его, конечно, отстегнёт, но тогда точно все мучения будут напрасны, и он пойдёт и всё расскажет, и Ян вечность будет жалеть, что не сказал ему пойти на хуй ещё в столовой, когда у него было самоуважение.

— Драмы-то. Это тебе не два «Разрушителя» и пробка со стразиком, — Ларс бубнит, переворачивая банку концом с замком вверх, отодвигая от себя на вытянутых руках и прищуриваясь. Замок пшикает и клацает, продавливая алюминий внутрь, и после длительного шипения через трещину пена даже не выплёскивается фонтаном. В мастерской начинает пахнуть фальшивым виноградом.

— Ты не ответил. Пить не хочется? — повторяет Ларс, вежливо протягивая банку к лицу Яна.

— Ты болен, — искренне отвечает тот.

— Как хочешь, моё дело — предложить, — Ларс пожимает плечами и отпивает сам, надув щёки и задержав приторнейшую газировку во рту.

Тёплой она, конечно, так себе, но он в любом состоянии её любит, так что без разницы.

Ян смотрит на это всё круглыми глазами, просто онемев от возмущения.

То есть он отказывается, на самом деле умирая от жажды, а этот мудак пьёт в его присутствии вот так просто, как и в чём не бывало?

Рот у него от негодования открывается сам по себе, и прежде чем сам он это замечает, Ларс с сомнением прекращает опустошать банку в одно рыло.