Глава 2 (1/2)

Жизнью матери Ян бы божиться не стал, но он почти уверен, что не собирался намеренно попадать мячом по этой конкретной голове.

Он просто постоянно невольно смотрел в затылок Ларса, когда их угораздило попасть в одну команду по волейболу.

Да даже выбрали его одним из последних, даже позже, чем всех очкариков, потому что он в спорте — полный ноль. Он хорош только в фитнесе, чисто внешности ради, но не азарта или амбиций.

Просто Ларс стоял перед ним, по диагонали влево, почти у самой сетки, а отбивает Ян омерзительно, и назад его спихнули чисто из соображений, что так он не будет особо мешаться под ногами, а подавать ему будет не нужно.

Расчёт был на то, что они как-нибудь справятся первой линией.

Но так уж вышло, что мяч долетел до него, и со зрением у него проблем нет, так что отбить его было не проблемой.

Проблемой была траектория и навык.

Ларс, конечно, чудесный человек и ни капли злости по этому поводу не выказал, посмеялся со всеми и отмахнулся.

А затем все спихнули на Яна за эту выходку уборку по залу.

А через мгновение Ларс показал всем ещё раз, какой он чудесный человек, что не только не в обиде, но ещё и поможет несчастному олуху типа Яна с этой уборкой.

Почему-то предчувствие было отвратительным ещё в этот момент, а когда Ян заметил, что «помощник» не заходит в подсобку, а дожидается в зале, когда все из него выйдут, прощаясь, шутя и договариваясь о планах на вечер, стало совсем очевидно: обида всё-таки была.

Или дело было в том, что после разговора в столовой он успешно избегал этого полоумного недели полторы?

В любом случае, в какой-то момент его осенило, что даже если у него паранойя, и на самом деле никто ни на кого не зол, и ничего плохого не планирует, лучше перестраховаться. А если отступать некуда, нужно первым зайти в подсобку и подумать, чем защищаться и как.

И когда дверь распахнулась, судя по всему, с пинка, стало ясно, что идея была гениальной.

— Ты думаешь, я шучу, что ли, блядь? — Ларс пролетает вперёд, мимо Яна, не заметив его, и тот смотрит на его спину долю секунды, что у него есть, в панике, думая, стоит ли попытаться выскочить в эту же дверь, пока есть шанс.

Ларс оглядывается, и его глаза загораются, а рожу в целом косит так, будто он закусил половинку лимона.

— Я не нарочно, я тебе кля… — начинает Ян, подняв руки, и вовремя, потому что не будь их перед лицом, Ларс схватил бы его за шею, видимо, пытаясь задушить.

— Ты думаешь, я блефую?.. — шипит он, пытаясь отбросить руки Яна в стороны и схватить за футболку.

Почему-то это хорошей мыслью не кажется, и Ян не перестает мешать ему, пока не оказывается прижатым к стене, у которой прятался, а руки не начинают неметь, сжатые изо всех сил.

Как ни иронично, это Ларс делает от бессилия.

Он очень хочет дать ему по лицу или поддых, но знает, что за этим последует.

Да, возможно после этого он сможет позорить одноклассника сколько пожелает и рассказать о его писанине кому угодно, но его самого хоть за один подозрительный синяк, который Ян не мог себе нанести сам по неосторожности, к бесам выкинут из академии.

— …ты думаешь, я сейчас решу, что оно того не стоит, и от тебя больше проблем, чем толку… — вдруг осеняет Ларса, и он щурится, наконец взяв его за грудки и почти в упор приблизив лицо к его лицу. Почти касается носом его носа, и Ян поводит плечами, пытаясь сбросить мурашки, которые пробегают через всё тело разрядом.

Он вообще никогда не находился так близко к другим людям.

Он вообще-то думает «нет» в ответ, но вслух не произносит, потому что слишком занят тем, что умудряется разглядеть чужие веснушки.

Другие люди пугают.

— Раздевайся, — шипит он, оглядев лицо Яна медленно перед этим, как будто оценив.

Тот стоит молча, как и стоял, потому что это какой-то просто сюр, в который он отказывается верить.

Так не бывает.

Люди не говорят другим людям раздеваться, когда это не задумано контекстом.

Ну, типа, можно сказать «раздевайся» тому, с кем собираешься спать, потому что у вас отношения, но кроме этого мало ситуаций, в которых это вообще кто-то говорит. И ни одна из них не похожа на их нынешнюю.

— Э-э-э, — выдаёт он наконец, и у Ларса становится такой вид, будто он три часа бился с дебилом, который достался ему в подопечные по репетиторству, а тот всё равно не понял ни беса.

— Я считаю до трёх, а потом иду и бросаю с верхней лестничной площадки целую пачку твоей распечатанной писанины. Самые дебильные моменты. У меня уже всё готово, поверь. Мне не нужно ни к кому подходить и ни с кем разговаривать, их разнесут моментально, и вот увидишь, что будет. И ты не остановишь меня, и тебе не помогут уговоры. Ты достал юлить.

Ян издаёт звук, который сам не может охарактеризовать, даже как писатель, но машинально хватает его за предплечье и сглатывает не без труда, потому что просить подождать будет дико, но упустить его и в самом деле не остановить потом — ещё хуже.

— Раз, — Ларс отбрасывает его руку и делает шаг назад, затем качается, отводя ногу ещё раз назад, но не ступая.

— Обязательно прямо сейчас? — наконец выдавливает Ян, вытягивая руки к нему, но отходя как бы невзначай вбок, к двери, спиной её прикрывая.

— Ты думаешь, я не выйду, если ты там будешь стоять? Два.

— Зачем? Что ты хочешь, чтобы я делал? Мы в подсобке для инвентаря, что у тебя в башке?

— У тебя-то что в башке? Тебе процитировать что-нибудь, что «Робин» вытворял в этой подсобке? Или в туалете в общаге? У тебя амнезия? А впрочем, знаешь, похуй. Амнезия или нет, если ты думал, что твои приколы тебе помогут, и я просто плюну на это всё, а ты дальше будешь жить, как ни в чём не бывало, то как бы нет, не угадал. Ты просто заебал, и я отзываю своё предложение. Три, — заканчивает он, всплёскивает руками по бокам, хлопает ими по бёдрам, мол, надо же, как получилось, счётчик истёк, и делает шаг к двери в этот раз. Только та половина шага, которую он до этого сделал, мешает ему к Яну прижаться, и ровно в этот интервал помещаются его полусогнутые руки, упирающиеся в грудь Ларса.

— Нет, подожди, я не ответил. Три вот только истекло, так что у меня ещё есть время.

— Я тебе, честное слово, ёбну сейчас, а потом скажу, что ты тут упал, — обещает Ларс, — теперь считаю до одного.

— Я уже раздеваюсь! Раздеваюсь, ладно?! Не надо, не ходи никуда! Боги, успокойся только! — Ян бормочет, будто ругается, выговаривает Ларса вообще, как учитель за несделанную домашку, а сам развязывает шнурок на шортах.

Лет пятнадцать, судя по всему, собираясь это делать.

— Ой, блядь, запорол, реально, — Ларс его хватает за плечи и пытается отпихнуть в сторону, но Ян толкает его в ответ, насколько получается, и получается неплохо.

На самом деле, будь у него практика, догадайся он когда-то раньше, в младших классах записаться в секцию по борьбе, он бы размотал его тут, как нехер делать.

Он не такой хрупкий на вид, как Ларс, он мог бы за себя постоять, но…

Но во-первых, в реальности всё против него, и он не умеет даже элементарно сопротивляться, не говоря о драке, а во-вторых, в любом случае ему бы это не помогло.

Он не смог бы ударить, не навлекая на себя перспективу вылететь из академии с записью в личное дело.

И это в любом случае не помешало бы Ларсу рассказать всем и показать сам роман. Все в деталях увидели бы всю муть, которую Ян вываливал, думая, что никому до этого не будет дела.

А в-третьих, этот козёл играет в теннис и даже тут преуспел. Да, он не отважится в самом деле «ёбнуть» ему, как угрожает, по той же причине нежелания вылететь с учёбы, но он за себя постоять может. Даже от толчка он отшатывается и делает шага три назад, но на ногах удерживается.

Зато выглядит взбешённым чуть больше, чем совсем.

— Ты не понимаешь, что это абсурд? — Ян не оставляет надежды договориться и как-то донести до него очевидное.

Все глупости когда-то начинались с недоразумений и недоговорок.

Даже тот случай, когда девочку-инвалида изнасиловали черенком от швабры, на который был натянут пластиковый пакет вместо презерватива, случился лишь потому, что кто-то из целой шайки идиотов, которые это сделали, вовремя не остановил остальных.

Всё можно было остановить. Всего можно было избежать.

Но если не делать ничего, можно дойти до всякого, как они и дошли в итоге.

Почему-то доводить до черенков с пакетами Яну не хочется.

— Это фантазия, — он пытается заставить голос звучать умиротворяюще, как перед злой собакой, от которой страшно бежать, но она вот-вот и так кинется.

Он снимает футболку на всякий случай, чтобы не провоцировать сильнее, потому что даже сам осознаёт, что если и дальше продолжать болтать, но ничего не делать, счёт уже по сути дойдёт не до «три», а до «триста три», и он рискует свернуть крышу даже более терпеливому человеку, чем вот этот вот, напротив, в полумраке.

В принципе.

Они действительно в полумраке.

В принципе, если рассчитывать на совсем ужасный исход ситуации, он не девочка, не забеременеет.

Это же плюс, разве нет?

В принципе, это не будет первым, эм… Опытом проникновения куда-либо в его случае. Даже если дойдёт до полного абсурда и реального насилия определённого характера, это не нанесёт ему большого урона.

Не считая психологического.

Конечно, хотелось бы вообще без урона, но выбирая меньшее зло, он предпочтёт отделаться раненой психикой, а не собирать её по кусочкам по очереди с раненой задницей.

Он оптимист.

— Алло, я осознаю, что ты не ёбся здесь со всей командой по плаванию, идиот, — Ларс вытаращивает глаза, снова делая их страшными, а потом несколько раз эффектно моргает, как бы жирно намекая, что это настолько очевидно, что объяснять это ему — ещё больший признак дебильности, чем всё, что было до этого.

Но кажется, что он чуть-чуть расслабляется, потому что практически выдыхать дым он вроде бы прекращает.

— Чё застрял? — или нет.

Ян мнётся с шортами.

Почему это вообще произошло после физкультуры? Почему именно сегодня.

Почему на нём так мало одежды.

Это как сесть играть в карты на раздевание в пижаме.

Будь это другой день, и последним уроком было бы что-то нормальное, на нём была бы гора одежды, и можно было бы тянуть бесконечно.

А на нём футболка, которой уже нет, шорты и, что абсолютно прекрасно, джоки.

Мать его, ну почему.

Почему?!

— Тогда чего ты хочешь от меня, если знаешь, что я этого не делал? — он очень медленно стягивает большими пальцами за резинку шорты сначала спереди, а затем очень нехотя сзади, пока они не достигают середины бедра и не падают, стоит отпустить, на кроссовки.

Лицо у Ларса меняется настолько разительно, что становится страшно, что у него раздвоение личности. Оно вообще не похоже на то, что было до этого.

Возвращается эта конченая улыбка из столовой.

— Ты серьёзно в джоках.

«Если бы я знал, что это произойдёт, я бы покончил с собой в четырнадцать», — думает Ян, обращаясь к богам с сожалением.

Может, они рассмотрят его раскаяние в том, что он этого не сделал, и пошлют ему сердечный приступ прямо сейчас.

— Ты как будто выпрашиваешь, так что я вообще не понимаю, чё так выёбываться?

— Эм… Это виктимблейминг. Ты шантажируешь меня и заставляешь делать то, что я не хочу, а виноват типа я? — Ян морщится чисто машинально.

— У-у-у, «это виктимблейминг». Ты бредишь еблей по углам по всей академии, да не в один хуй за раз, да даже не в два, если я припоминаю, да боги, даже не в пять, а плохой тут я?

— Ты только что затирал, что нарушение прав женщин…

— Я не заметил у тебя вагины. Я чего-то не знаю? Покажешь, и меня как ветром сдует, обещаю. Не заинтересован. И да, можешь обвинять меня в чём угодно.

— …по-твоему, права есть только у женщин?

— Эм, нет. Права есть и у женщин, и у мужчин. Просто женские проще нарушить, они слабее, и всякие козлы этим пользуются.

— Всякие козлы типа тебя?

— Да при чём тут я, я не могу понять? — Ларс тоже морщится. — Ты не женщина.

— Почему мои права можно нарушать, а их нельзя?! — Ян восклицает, уже плюнув на то, что их можно запросто услышать из раздевалки.

С другой стороны, слишком много времени прошло после урока, и раздевалка наверняка пустая.

К тому же, когда физкультура последней, большинство предпочитает подняться в общежитие и принять душ у себя в комнате.

— Потому что ты хочешь, чтобы их нарушили, боги, что неясно?! — Ларс в ответ тон повышает тоже, покосившись куда-то в угол, в паучье гнездо, которое там запросто может быть свито, судя по темноте, раздражённый его непонятливостью.

— Я не хочу!

— Если бы ты не хотел, ты бы не любил мужиков и их хуи, — на пальцах объясняет Ларс, снова перейдя на шёпот.

— Это не твоё дело в любом случае, — Ян качает головой, убрав тем не менее руки за спину. Дурацкие джоки, честное слово. Он боится оторваться от двери.

— Это дело любого, кто захочет тебя выебать, прости меня за то, что рву твои шаблоны, — снова меняет Ларс громкость с шёпота на тихое бормотание, которое при почти сомкнутых губах звучит как мурлыканье.

Ян моргает на него дважды молча.

Что.

— Ты же ни на что больше не годишься. Что ещё ты можешь делать с этим? С ума сходить у себя в комнате, подрачивая банкой, потому что по хуям оголодал? Или как ты себе представлял свою жизнь?

— Это не твоё дело, как я её себе представлял, и никогда им не было, и никогда не будет. И твои больные представления о том, как геи живут, меня удивляют, потому что ты, вроде, тоже на Вольфганга слюной покапывал. Нет? Ты и тут наврал?

— Я, в отличие от вас, двух пиздоболов, врать вообще не склонен. Но возвращаясь к Вольфгангу и моим представлениям о том, как геи живут… Я хотя бы не скрывал, что люблю подмахнуть, когда любил.

— Ты издеваешься? — Ян догадывается, потому что это не может быть правдой и всерьёз. Человек не может так о себе говорить.

Человек не может так отзываться о чём-то, если сам это делал.

— А ещё я не проводил часы и часы, и часы, и часы, описывая, как насасываю хуи разного размера и цвета. У меня, в отличие от тебя, хобби есть. Ну, знаешь. Как у нормальных людей. Убеди меня в том теперь, что ты годишься на что-то, кроме этого. И кроме описания этого, чтобы другие подрочили.

— Я не обязан тебя ни в чём убеждать и отвечать каким-то твоим ожиданиям, — снова огрызается Ян, всё ещё не отрывая от него взгляда, потому что невольно пытается рассмотреть что-то, что всё объяснит.

Пытается найти это в его лице или теле, или позе, или манерах.

В чём угодно.

— Если ты закончил, снимай их тоже. Они тебе не понадобятся, — Ларс кивает на что-то, и к сожалению, слишком очевидно, что он про джоки.

Ян поджимает губы и чувствует, что он от бессилия сейчас просто затопает ногами и захныкает.

Почему.

Почему он здесь?!

— Или можешь отвалить от двери и дать мне пройти. Как хочешь.

— Просто скажи мне, что ты собираешься сделать.

— Есть разница? — Ларс искренне заинтересован, судя по лицу.

— Естественно. Если я решу, что не могу это сделать, я реально пропущу тебя и пиздуй к бесам со своим шантажом, если честно. Тогда я не буду опускаться даже до того, чтобы снимать их. Но если я могу, то я сниму и сделаю. Мне нужно взвесить ситуацию.

— Как жаль, что мы играем не по твоим правилам, а по моим. Снимай или я тебя подвину и пройду. Начать считать снова?

— Ты не можешь посмотреть на голых мужиков в интернете?