Глава 25. Узнавая друг друга заново (1/2)

Все слова ощущаются по-разному: некоторые отдают пресностью и ложатся на язык сухими комками, какие-то приторные до тошноты, от других зудит в горле и нарушается дыхание, будто их основным компонентом является агрессивный аллерген. Они многолики, но всё равно ограничены скромным набором компонентов, который могут обработать чувствительные рецепторы.

Однако есть особые слова, отличные от прочих. Своей гастрономической уникальностью они полностью переворачивают восприятие вкусов и текстур. Не заглушаются, даже когда последняя буква тает на языке. Порой из-за них правила этикета бывают нарушены, и уже пустующее дно тарелки неделикатно промакивается хлебным мякишем, чтобы не упустить ни капли лакомого смысла.

Наслаждаться им и оставаться в этом наслаждении как можно дольше, не обращая внимания ни на что вокруг.

Сегодня впервые за месяц небо не проглатывал в себя ненасытный туман и не заслонял барьер из снежных хлопьев. Оно было поразительно ясным. В отличие от головы — там, к сожалению, ясность отсутствовала вовсе: мысли непрестанно накручивали в сознании пируэты, а после падали, разбивались и собирались вновь. Привычная парковая дорожка освещалась тёплым дневным светом и выглядела непривычной, когда на ней попарно вырисовывались новые следы.

Два знакомых незнакомца медленно шли вдоль сосновой аллеи, ничего не говоря.

Кадзуха изучал взглядом деревья, присыпанные природной сахарной пудрой, а Скарамучча не уводил глаз от пакета в своей левой руке. Тяжёлый рюкзак за спиной и прочие сумки с вещами, нанизанные на тело, заметно нарушали его равновесие, но он старался контролировать себя. Ведь если дать слабину и оступиться, можно повредить хрупкие хризантемы в пакете, вытянувшие свои махровые макушки поближе к солнцу. Даже по прошествии пяти дней их оттенок всё ещё был яркий, как поверхность нетронутых грязью сугробов.

Скарамучча не питал надежды на чудо, когда их покупал. Если бы случайная мысль внезапно не ударила в голову, он бы и не вспомнил о том, что невежливо являться к больному с пустыми руками. Не зашёл бы по инерции во флористический киоск за больницей. Не отдал бы за самый яркий и красивый букет две свои стипендии. Не стоял бы как дебил возле окошка регистратуры, сжимая потными ладонями упаковочную бумагу. Не мечтал бы, уже находясь на пороге палаты, отказаться от своей идеи и выкинуть цветы в бак для бахил, либо молча зашвырнуть в самого больного и покинуть место происшествия, сверкая пятками.

Но кто же знал, что Кадзуха охотно примет хризантемы, поблагодарит и даже не выставит нежданного дарителя за дверь? Кто же знал, что у него найдётся ответный подарок, который своим истинным назначением надолго лишит Скарамуччу дара мысли и слова?

Кто же знал, что всё закончится ТАК?

От воспоминаний организм чуть не начал плавиться под курткой. Необходимо было переключить внимание. Опустив голову ниже, Скарамучча начал считать ямки, оставленные на снегу ребристой подошвой своих ботинок. «Пять, шесть, семь... десять». Что-то не складывалось. Совсем ничего не складывалось.

— Ты в порядке? Я могу взять что-нибудь, если тяжело, — когда Кадзуха прервал молчание, тело пережало. Вкус его нынешней интонации казался нежнее рисовой запеканки.

Сжав крепче ручку пакета, Скарамучча помотал головой:

— Не надо. Я в порядке.

Увы, в его словах не было ни грамма правды.

Невозможно быть в порядке, когда твоя жизнь так резко переворачивается вверх дном: прежнее видение реальности становится неактуальным, а будущее слишком мутным, чтобы его разглядеть. В этом временном хаосе стабильно только настоящее — оно как было, так и осталось до безумия неустойчивым. Рыхлым, точно неокрепший фундамент, возведённый впопыхах заместо старого, такого же ненадёжного. Визуально они одинаковы, но неодинаково воспринимаются: на новом пока не изучены все участки, на которые опасно наступать.

Это «настоящее» пугает своей неизведанностью, но этим же и будоражит. Оно похоже на заморский деликатес, что подал официант в добавок к основному блюду. Не знаешь, как ткнуть в него вилкой, не раскидав содержимое блюдца по столу.

Впрочем, Скарамучча и не собирался говорить правду — момент был неподходящий. Идеальную возможность для откровений он уже упустил. И пока не мог осмелиться к ним вернуться.

Ровно пять дней назад Кадзуха признался ему в чувствах. Именно это событие прочно угнездилось в голове, спалив напрочь рассудок, волю, коммуникативное умение и какую-никакую смелость. После столь лихого поворота и умереть легче лёгкого, поэтому Скарамучча всё же считал, что обошёлся малой кровью.

Вначале он полагал, что Кадзуха лишь тактично пытался сгладить углы, притворившись, что его не повергло в ужас принуждение к нежеланному поцелую, а лучший друг не начал вызывать в душе омерзение. От него можно было ожидать чего-то такого, ведь Кадзуха не был эгоистом и в первую очередь заботился о чувствах других, пока Скарамучча повсеместно создавал окружающим проблемы по материнским заветам.

Оттого особенно удивительной стала внезапная смена настроения в разгаре разговора: за короткий срок интонации Кадзухи из стыдливо-неуверенных превратились в мягко-ласковые, а после на запястье повис синий браслет с сияющим сенсорным экраном — подарок, Скарамуччей же самим недавно утопленный в кипятке. После этого вся жизнь стала казаться большим сатирическим рассказом, обличившим его неизлечимую дурость, завернув всё в вид абсурдной шутки. Что уж говорить о дальнейших сдвигах в его самочувствии, когда пришло осознание, что шутки в общем-то и не было. Кажется, тогда у него впервые от шока потемнело в глазах.

И всё бы хорошо, но... упоительные мгновения слишком резко оборвались. Через пару секунд после признания в палату вошёл дежурный врач для контрольного осмотра пациента, а Скарамучча, так и не дав никаких ответных комментариев, в панике соскочил с края больничного матраса, молча кивнул Кадзухе и вышел за дверь. Ну как вышел — почти колбаской выкатился, ведь уже едва мог держаться на своих двоих.

Последующие дни они регулярно виделись в больнице, но Скарамучча намеренно избегал долгих встреч. Просто приносил нужные вещи из общежития с мелкими дополнениями от себя, спрашивал о состоянии здоровья, прощался и уходил. Почему-то он не мог заставить себя остаться подольше и вновь поднять в диалоге тему их чувств. Кадзуха тоже не поднимал. Из-за этой несогласованной игры в молчанку их отношения так и остались в подвешенном состоянии, где каждый был не в состоянии определить данную себе роль и понять, кем является другому.

Вместо сочинения новых слов Скарамучча раз за разом мысленно пережёвывал те три дурацких, озвученных Кадзухой, пытаясь раскусить их мотив, лучше понять состав начинки. Разобраться, как они оба вообще докатились до такого исхода.

К сожалению, пока это ни к чему не привело.

Из-за новых бурных мыслей сердце спешно заколотилось о внутреннюю поверхность рёбер. Это мысленно возвращало Скарамуччу в секунду, где он покидал больничный коридор после неоконченных объяснений в любви. Тогда тахикардия наслала на тело такое страшное состояние, что ноги натурально деревенели и подкашивались, пока прилипчивая сладость разливалась по венам. Проклятая «болезнь» всё же довела его до паллиативного статуса. Как иронично.

И вот он снова здесь — в паре шагов от возбудителя своего неизлечимого заболевания, который направлялся в общежитие после долгожданной выписки, потирая кулаком заспанные глаза и вдыхая холодный воздух с чеканным удовольствием, будто от него пахло свежей выпечкой.

Утонув в размышлениях, Скарамучча перестал следить за дорогой, поэтому слишком поздно заметил высокий забор кампуса впереди. И от этого вида у него неприятно засосало под ложечкой. Тревожное чувство. Словно порцию недоеденного лакомства бестактный официант собирался вытянуть прямо изо рта. Скарамучча был готов сломать зубы, чтобы не позволить этому случиться. Он остановился и тихо позвал:

— Кадзуха.

Даже имя, вылетевшее из его еле приоткрытых уст, звучало неестественно. Оно больше не передавало тех вкусовых ощущений, которые возникали при мыслях о нём. Порядок букв, их форма, количество — они делали текстуру слишком плотной, когда её реальная мягкость плавила душу до состояния раскалённого сливочного масла.

— Да. Что такое? — откликнулся Кадзуха. Он тоже встал на месте и поправил примявшийся воротник пальто.

— Я понимаю, что ты после больницы в общагу обратно хочешь, но... — Скарамучча судорожно сглотнул, — может, ты сначала ко мне ненадолго заглянешь? Помнишь я пару недель назад приставку починил? Мы могли бы... — на выдохе воздух слишком громко покинул лёгкие. — Я к тому, что тебе полезно сейчас будет расслабиться немного. Без истории твоей и соседей бешеных...

За несколько секунд он полностью разочаровался в своём умении разговаривать, поэтому просто оборвал речь, решив дальше не унижаться.

Заготовленный план отсутствовал. Не было ни идеи, ни хоть капли ясности. Её след простыл ещё давно в дыму испепелённого подсознания. Вместо неё остался страх перед неизвестностью и отчаянная потребность не лишаться нектарного наслаждения, неприличным образом вылизывая дно пустого блюдца, когда оно уже должно было лежать в руках посудомойщика.

— Предлагаешь поиграть в видеоигры у тебя дома? — уточнил Кадзуха, выпрямив кривую мысль. — Давай. Хочется вообще вспомнить, как это. Давно уже ни во что не играл.

К счастью, его любимый человек всегда умел зрить в корень и приводить неладные изречения в приемлемый вид.

— Славно. Тогда пошли.

Этот короткий диалог закончился безвкусно, как и предыдущие. Но он открыл путь чувственному голоду, чтобы проявиться. Вздохнув, Скарамучча развернулся кругом и побрёл обратно, наступая аккурат по оставленным Кадзухой следам.

Была не была!

***

Радость длилась недолго. Когда они зашли в его дом, а затем в лифт, к видимому идиотизму присоединился ещё больший стресс. Решимость тотчас схлопнулась вместе с тяжёлыми стальными дверьми.

«Вот дрянь!»

Скарамучча даже не пытался вглядываться в сменяющиеся цифровые обозначения на маленьком экранчике, висевшем над нумерацией этажей. Вместо этого он рассматривал аккуратно завязанные шнурки на чужой обуви и сравнивал со своей, где они ослабленные болтались, едва удерживая ботинки на ногах.

«Капец, снова развязались! В следующий раз точно степлером приделаю или суперклеем залью».

Не успел он встать ровно, как Кадзуха неожиданно поинтересовался:

— Ты уверен, что мы едем на тот этаж..?

Скарамучча отреагировал незамедлительно:

— Да.

— Да?

Сфокусировав взгляд, он заметил на электронном табло цифру «восемь» и тут же вдавился спиной в стенку лифта.

«Блять, не знаю!»

По-видимому, «болезнь» влияла ещё и на память: он понял, что действительно забыл, где живёт.

— Кажется, нам всё же на пятый, — флегматично сообщил Кадзуха и нажал на другую кнопку. Вроде как нужную.

Скарамучча беззвучно выдохнул и распрямился.

Сегодня их встреча по длительности уже шла на рекорд, если сравнивать с теми, что происходили в больнице. И очевидно, это создавало больше неловкости, превратив всё в нелепое состязание под названием «Старайся сохранять лицо, пока твой организм находится на грани инфаркта». По крайней мере, Скарамучча видел это именно так. Кадзуха вообще, видимо, не волновался: говорил без запинки, улыбался, ровно стоял на ногах. Если бы состязание было реальным, он бы удостоился безоговорочного первенства.

«Что ж, ты, зараза, такой спокойный?»

С другой стороны, Скарамучча был даже этому рад. Сейчас для него каждый новый шаг, как первый. Слишком легко споткнуться и упасть, разрушив под собой воздвигнутую опору. Привычное общение держало его в неком подобии зоны комфорта, выход за пределы которой равносилен погружению на дно океана без гидрокостюма и баллона с кислородом.

— Скар? Откроешь дверь, пожалуйста?

Выдох.

— Минуту.

Теперь Скарамучче следовало преодолеть финальное препятствие — запертую дверь собственной квартиры. Он медленно потянулся в карман и нащупал на дне связку ключей. Проблема заключалась в том, чтобы одной рукой аккуратно их вытянуть, не вывалив на пол кучу магазинных чеков, полупустую пачку сигарет и невскрытую упаковку мятной жвачки. (Кстати, «Морозная свежесть» — его любимый вкус; отменный выбор при минусовой температуре на улице)

Пока Кадзуха не успел заподозрить неладное, он всё же достал ключи, не потревожив окружавшую их кучу мусора. Победа. Дело осталось за малым. Несколько замочных щелчков позволили ручке двери свободно опуститься. Теперь точно всё.

Скарамучча зашёл в прихожую первый и зажёг свет. Решение пригласить Кадзуху домой было необдуманным, поэтому он не позаботился заранее о том, чтобы поставить у вешалок хотя бы табуретку. Казалось бы, мелочь, но это внезапно тоже вылилось в проблему: ведь с кучей барахла на плечах и в руках раздеваться очевидно сложнее, чем налегке.

Кадзуха не был бы Кадзухой, если бы не обратил внимания на его промедление:

— Может, ты всё же вещи на пол поставишь, пока переобуваешься? Или я возьму...

— Зуди потише, — оборвал Скарамучча. Привычная обстановка и запах дома позволили чувствовать себя чуть адекватнее. — Сам на полу наследил, а теперь хочешь, чтобы твои шмотки в грязи были? В руки тоже не дам, тебе рано такое таскать ещё. Грыжа к язве в комплект прибавится.

В своём доме он не намерен терпеть такую самодеятельность. Кадзуха с одной только своей госпитализацией подарил ему парочку седых волос на затылке. Если подобное случится вновь, Скарамучча целиком превратится в разобранный на волокна сыр-косичку. Лучше немного помириться с неудобствами, но быть спокойным душой.

Внезапно лямка чужого рюкзака съехала с плеча и уронила всю его тяжесть прямо на локтевой сгиб. Скарамучча скорёжился, заключив, что недооценил масштаб проблемы. В обычной ситуации он бы и бровью на это не повёл, но теперь... Было больно. Отвратительно больно.

«Угх! Блядство!»

Судьба очевидно так наказывала его. Она никак не хотела дать ему забыть о последней постыдной ошибке, пустив свои цепкие корни в пленительное настоящее.

К счастью, Кадзуха был вовсю занят разглаживанием складок на шарфе, поэтому не заметил искажённую мимику его лица.

Осторожно перехватив рюкзак правой рукой, Скарамучча облокотился на стену и спешно скинул с ног мокрые полусапоги. Больше у него не было желания жаловаться на шнурки, что свисали не затянутыми. Куртка также быстро слетела с плеч, а потом была скомкана и всунута на верхнюю полку гардеробной.

Вдруг со стороны кухни раздалось истошное «Мяяяу», заставившее двоих синхронно обернуться. Скарамучча повторно скривил лицо, но уже от раздражения. Его хвостатый тиран всегда перед едой орал так, будто не корма просил, а давал приказ о повиновении непокорному рабу. Пользовался привилегированным положением, шерстистый паршивец. А теперь ещё и своим воплем Кадзуху смутил, ведь ничей комфорт, кроме собственного, его никогда не заботил.

Накричавшись вдоволь и не получив желаемого, Сволочь направился отчитывать хозяина лично. Как только его чёрное ухо высунулось из-за коридорного угла, Кадзуха присел на корточки и вытянул вперёд руку.

— Привет, — мило поздоровался он, поддавшись обаянию демона с длинными усами, — давно с тобой не виделись. Кыс-кыс-кыс, подойдёшь ко мне?

«Пф, наивная душа».

— Не надейся, он реагирует только на кличку, и то через раз.

Сволочь имел слишком скверный характер, чтобы кого-то слушаться. Люди для него — просто кожаные мешки для ежедневной кормёжки и чистки лотка. Чтобы его заинтересовать, надо сильно постараться.

Скарамучча был уверен, что борзый кот сейчас свалит обратно орать над пустой миской или останется сидеть, подметая хвостом пол, но события развернулись иным образом: Сволочь откликнулся на зов с первого раза, охотно подойдя к Кадзухе и умильно боднув головой его раскрытую ладонь. Вот же ж..!

— Это нормально вообще? — предъява была адресована им обоим, но в большей степени коту. — Всё, пусть теперь он тебя и кормит, если ты такой лицемер!

Кадзуха засмеялся от сцены столь чудовищного предательства. Пока его вторая рука поглаживала Сволочи шею, мурлыкающий гад чуть на полу не разлёгся, выставляя напоказ своё разожратое пузо.

— Может, он просто благодарит меня за то, что я помог тебе его поймать? — с улыбкой то ли подбодрил, то ли сильнее унизил Кадзуха.

— Сомневаюсь, что у этого глазастого куска меха такая хорошая память.

— По своему опыту могу сказать, что кошки отлично запоминают запах и голоса людей, которые сделали им добро, — на несколько секунд он замолчал, слегка нахмурив брови. — Но их слепая доверчивость — это не хорошее качество. Я бы на твоём месте радовался, что он не бежит к тебе по первому зову.

Скарамучча не видел особого смысла в этих словах. Лучше уж иметь послушного кота, чем самовлюблённого эгоиста. Наверное, Кадзуха всё-таки пытался оказать ему поддержку.

Понадеявшись, что действия кота были обусловлены его хорошим расположением духа, Скарамучча тоже присел и осторожно дотронулся до смоляной спины, собираясь провести по ней рукой. Но не успел. Поскольку, едва ощутив касание, Сволочь всем туловищем извернулся, распушил шерсть и отпрыгнул в сторону, после чего убежал со всех лап в гостиную, оставив мелкий клочок меха на ладони. Полное фиаско.

— Да, как ты в первый раз и сказал, это обращение слишком ласковое для него, — кажется, Кадзуха еле сдерживался, чтобы не заржать во весь голос. — Теперь будет Уёбком.

Перекинувшись ещё парочкой отвлечённых фраз, они закончили разбираться с уличной одеждой. Сумки, рюкзак и пакет с цветами Скарамучча первоочерёдно отнёс на кухню, где оставил на диване. К счастью, его выкрутасы с перекидыванием вещей из рук в руки ничего не повредили. Потом он зашёл в ванную и переодел штаны, чей низ намок из-за плохо зашнурованной обуви. На смену им нашлись удобные спортивные шорты.

Кадзуха предпочёл быть в уличном. Только свой бежевый кардиган снял и убрал в одну из сумок, оставшись в серой футболке и светло-голубых джинсах. Когда они столкнулись в коридоре, Скарамучча снова чуть не забыл, как пользоваться ногами: на оголившейся руке с выступающими венами он теперь ясно видел огненно-красный браслет. Не просто странный гаджет для измерения пульсовых показателей, а часть неделимой пары. Проводник для передачи тактильных сообщений. Местечко для хранения светлой любви, скрытой в вибрациях сенсорного датчика. Незатейливого вида сердце из пикселей, своим мерным ритмом ухудшающее симптомы и течение его «болезни».

Перед глазами чуть снова не замелькали звёздочки. Что за запретная магия?

«Стало слишком душно. Надо бы открыть окно».

Когда тесный коридор сменился просторной кухней, Кадзуха остановился у дивана и бережно вынул из пакета хризантемы.

— У тебя есть ваза? — спросил он. — Я думаю, их нужно поставить в воду.

Скарамучче стоило колоссальных усилий, дабы избавиться от воздействия колдовских чар. Он потряс головой и насмешливо фыркнул в ответ:

— Нет, конечно. Ты хоть одно растение у меня дома видишь?

— Ну, иногда бывает от прошлых хозяев квартиры что-то остаётся. Ты же сам вроде немало вещей себе прибрал.

— Даже если бы осталось, я бы не стал её хранить. Какой толк от вазы без цветов? А ещё напомню тебе, что вазы ужасно громоздкие и хрупкие. Уронишь один раз и будешь потом час ползать на карачках собирать осколки. Мне такие заботы не нужны.

Как только Скарамучча договорил, Кадзуха неожиданно притих, стиснув рот. Наверное, расстроился из-за того, что не нашлось поилки для его хризантем. Но ничего, он уже придумал альтернативный способ решения этой проблемы. Покопавшись в кухонном шкафу, Скарамучча вынул оттуда глубокую кофейную кружку и установил в неё букет. Оба на некоторое время зависли, разглядывая возникшую фантасмагорию.

— Интересно, если залить их кофе, они окрасятся в коричневый?

— Если залить их кофе, они сдохнут.

Бредовость натюрморта полностью соответствовала его оценке.

— Ха-ха, и правда... — в этот раз Кадзуха посмеялся как-то вымученно, а потом отвлёкся на холодильник. — Кстати, не хочешь перекусить, пока мы не ушли в комнату?

— А я тебя предупреждал, что на одном больничном питании ты долго не протянешь, — Скарамучча запрыгнул на диван, в некотором расстоянии от вещей, и распластался там, закинув ноги на спинку. — Мог бы и съесть то, что я тебе приносил.

— Скар, ты приносил конфеты. Мне их пока нельзя.

«Ой, подумаешь!»

А кто виноват в том, что его мозг вспомнил как работать дай бог день на третий после того выверта с закрыванием глаз и браслетами? Он хотя бы со вкусом сладостей угадал! Да и вообще, Кадзуха не получал от него карт-бланш на прикосновения к лицу. Такое должно утверждаться исключительно заранее и лучше в письменной форме!

Решив опять не перегревать себя воспоминаниями и не затевать пустых споров, Скарамучча вздохнул и махнул рукой на серую дверцу холодильника, жестом давая добро на своевольничество:

— Там не густо, но чем набить желудок найдётся. Можешь брать, что хочешь.

Однако Кадзуха почему-то не торопился действовать. Это настораживало.

— А ты?

— Что? Есть? Пока не хочу.

После ответа коралловые глаза печально заблестели. Неужели Кадзухе настолько не нравилось перекусывать в одиночку?

Честно говоря, Скарамучча был бы и рад составить ему компанию, вот только его организм считал иначе. С тех пор, как кошмарные сны участились, а будничная тревога почти прекратила давать телу передышки, его аппетит стал совсем плох: есть не хотелось ни утром, ни днём, ни вечером. Обычно он только к поздней ночи соображал, что за сутки ничего так и не проглотил. Сначала Скарамучча даже не считал это проблемой, но потом желудок просто отказался нормально воспринимать пищу. Если в него вдруг попадала еда до того, как посасывание в животе превращалось в боль, то потом она с ещё большей болью переваривалась, в худшем случае заканчивая всё рвотой.

Со временем Скарамучча просто привык к этому, не особо заботясь о состоянии своей физической оболочки. Свойственный ему путь. А ведь если бы он был хоть на миллиграмм умнее, то смог бы выбрать лучший маршрут. Тот, где не надо постоянно сталкиваться с последствиями своих ошибочных решений.

Где нет нужды извечно ёрзать, с трудом выдерживая тяготу жжения и чесотки на внутренней поверхности обеих рук.

Правда о том, что он делал с собой в промежуток их с Кадзухой четырёхдневной разлуки, была позорнейшей осечкой, допущенной от отчаяния. И сейчас судьба очень некстати решила ужесточить наказание за неё, заменив боль интенсивным зудом.

Скарамучча сжигал руки сигаретами довольно долго, начиная с пятнадцати лет. Причины бывали разные: от невысказанных обид до вспышек самоненависти. Каждое яркое событие в жизни приносило вместе с собой уникальные эмоции, и не все они ощущались приятно. Вместо того, чтобы банально научиться справляться с ними, он придумал себе такое вот «отвлечение», вынуждающее регулярно лгать себе, чтобы его оправдать.

«В этом нет ничего особенного. По крайней мере, лучше так, чем жрать наркоту или валяться в дурке», — произносил он из раза в раз, с шипением потирая свежий волдырь, заклеенный пластырем. И что в результате?

Неделю. С последнего эпизода уже долбанных семь дней прошло, а ожоги не проходили, когда обычно для избавления от боли хватало максимум двух-трёх дней. Противоожоговые кремы? Перемазал руки вдоль и поперёк — бесполезно! Прохлада и обезболивающие? Пил таблеток столько, что вновь познал всю прелесть тошноты в сочетании с тиннитусом. Марлевые повязки? Помеха, от которой раны только сильнее чешутся, а движения становятся стиснутыми, как у игрушечного солдатика. И всё потому, что область наложения пропорционально увеличилась раз в десять.

Этим ошибочным поступком он вышел далеко за грань, а сегодня напомнил себе о нём, слишком небрежно спустив рюкзак Кадзухи со спины. И даже винить в произошедшем было некого, кроме себя самого. Скарамучча продемонстрировал отличную попытку сыграть в ящик. Даже выиграл почти, совсем немного не хватило. Все последствия пятилетнего самообмана на лицо.

В общем и целом главной задачей он теперь видел для себя сокрытие истины от Кадзухи. Хотя бы пока, ведь они только начали заново узнавать друг друга. Если подобное не отвернёт его сразу, то явно даст повод задуматься, тому ли человеку было отдано его сердце.

«Может, просто выгнать его с кухни на время?»

С присутствием Кадзухи Скарамучча не только терял возможность открыто почесать ноющие места, но и не мог складно формулировать мысли. Поразительный факт, но, оказывается, шевелить мозгами крайне сложно, когда жар под твоей кожей распространяется со сверхзвуковой скоростью, пропитывая туловище подобно молочному сиропу, налитому поверх свежеиспечённого бисквита.

Нет, не так. Степень сложности ничего не ограничивала; вынести это состояние было просто нереально! Скарамучча буквально с начала дня чувствовал себя ягодным желе, забытым во включённой микроволновке. Ему просто нужен отдых. Здесь и сейчас.

«Думать так трудно. Хочется отключить голову...»

— Скар, — вдруг раздалось откуда-то сверху.

Выпав из перепутанных размышлений, Скарамучча поднял взгляд: сейчас он видел перед собой невымытый кафель и две длинные ступни в полосатых носках, отбрасывающие длинную тень на пол. Пока его внимание бессовестно крал зуд и опьяняющий жар, тело, походу, совсем заёрзалось, разложившись перпендикулярно дивану, а голова повисла с края рыжего сидения, волосами собирая не пропылесошенные соринки и почти не видимые крошки пепла.

Проследовав глазами назад по траектории, Скарамучча встретился с мрачностью изящного лица, обрамлённого по бокам двумя волнистыми локонами. Кадзуха стоял невероятно близко к нему. Вся его фигура выглядела особенно внушительно, освещаясь со спины оконным светом.

— Чего? — засмотревшись, Скарамучча отреагировал с задержкой.

— У тебя... сейчас ничего не болит?

Пугающий по тону и смыслу вопрос настиг его слуха. Волоски на теле встали дыбом.

Скарамучча шустро закинул все конечности на диванную плоскость, а потом сел, приняв вертикальное положение.

— ...Почему ты спрашиваешь?

«Он всё же что-то заметил?»

Сложно было сказать точно, но этот невесёлый вид доставлял неуюта. Кадзуха смотрел в пустоту на полу страждущим взглядом, практически не мигая.

— Ты... — он подвинул к своим ногам стул, чтобы присесть. Дистанция между ними увеличилась примерно до полутора метров. — ...Помнишь, как мы случайно пересеклись в кинотеатре за день до того, как я лёг в больницу?

Внутри похолодело. Конечно, он помнил. А ещё всей душой надеялся, что Кадзуха никогда об этом не заговорит.

На деле в кино Скарамучча пошёл из-за того, что пустота собственной квартиры стала для него удушающей. Во всех смыслах. Среди крупной мебели, растолканной по жилищу, бесчисленных горстей сигаретного пепла и «бычков», валявшихся по разным углам, не осталось мест, где можно было хотя бы на мгновение позабыть солёный привкус истерики и вонь никотиновых смол.

В той закулисной сценке потерялся смысл всего его существования. Желание бороться за будущее и проблески тусклого света в нём.

Сущее издевательство, что даже его несведущий возлюбленный решил ему об этом напомнить.

Чайльд, кстати, тогда легко согласился на предложение глянуть вместе в кино нашумевший ужастик. Жалкий недоумок. За весь вечер он даже ни разу не задался вопросом почему был приглашён и почему это произошло так внезапно. А истина всё время лежала на поверхности:

Скарамучча просто испугался, что снова попробует прикончить себя, если останется один.

С чего же Кадзуха вдруг завёл этот разговор?

— Помню.

Страх проползал под кофтой скользкой змеёй, упреждающе шипя. Он намеревался ужалить — воткнуться в кожу острыми клыками и за секунду впрыснуть в кровь смертельную дозу яда.

— Тогда ты... — оттого, что Кадзуха тянул резину, чешуйчатые путы лишь активнее обвивали тело. — Я... дотронулся до тебя, и ты тогда спрятал руку. Она ведь у тебя болела, да?