10. Larva (2/2)

— Мне не хватает…

Парень напротив отзывается рычащим вздохом. Кажется, он ожидал такого исхода.

— И что будем делать?

— Я не знаю… — Какавача продолжает хлопать себя по карманам в надежде найти хоть какие-то деньги, но находит лишь дыры и кукиш впридачу. — Может быть, я могу занести завтра?

Бармен склоняет голову на бок, окидывает его оценивающим взглядом. Он явно не верит, что такое недоразумение по-настоящему вернётся с деньгами, но какой у него выбор?

— Ладно, хер с тобой, — злобно выдыхает он, пока записывает сумму в блокнот. — В этот раз поверю на слово, но без этих денег можешь не возвращаться, понял?

…

Какавача идёт по улице шатаясь. Мир перед глазами вертится и превращается в одно большое полотно из цветов, точно он наблюдает за отжимом у стиралки. Чёрт… Теперь, когда его огрели осознанием по хребту, он вспомнил, что вообще-то ещё должен платить за общагу через пару дней. Обычно эти расходы покрывала стипендия, но, учитывая количество прогулов в этом месяце, Какавача уже всецело был готов с ней распрощаться.

Нутро точит приставучая личиночка вины — тихонько так, почти утонувшая в литрах водки и депрессивных мыслей, но всё же весьма ощутимая. Может быть, у Миры попросить?.. Хотя это будет сродни издевательству над ней — она сама сейчас страдает не меньше. У Тувы спрашивать тоже кажется унизительным: он избегал встреч с ней последнее время. Её навязчивые попытки помочь и излишняя позитивность только сильнее напоминали о безысходности ситуации и собственной ничтожности. И пусть девушка изо дня в день пыталась достучаться до него и предлагала поддержку, найти в себе силы принять её было трудно. Приторные «всё будет хорошо» и «я рядом» уже больше звучали как насмешка, и Какавача предпочёл и вовсе на время отгородиться от них, пока негативное мышление не будет готово отступить.

Какавача извлекает из кармана сигарету и с горечью обнаруживает, что и та последняя. Он обессиленно выдыхает и останавливается. Хотя бы эту последнюю крупицу удовольствия он позволит себе растянуть.

Он присаживается на лестницу возле какого-то брызжащего светом большого здания и закуривает. Вокруг тихо, лишь изнутри отдалённо доносятся возбуждённый галдёж и заигрывающие джазовые мелодии. Он втягивает дым глубоко, задерживает его в лёгких, чтобы не растерять ни крохи желанного никотина, и зажмуривается. Как же это всё тупо. Несправедливо, неправильно, жестоко… Что за спектакль разыгрывает с ним судьба? И за какие такие проступки? Может быть, это какое-то проклятие в N-ном поколении? Он никогда в мистику не верил, но сейчас даже будто бы был готов начать… Господи, какое дно.

— Какавача! Ты, что ли? — раздаётся удивлённый оклик из-за спины.

Он вздрагивает и оборачивается. И кто из его знакомых может ошиваться в подобном месте среди ночи?..

С вершины лестницы на него таращится в абсолютном остолбенении Дон.

— А ты что тут делаешь? — с неприкрытым смущением спрашивает Какавача.

— Мы сюда играть по субботам ходим. — Теперь, когда немного присматривается, он замечает, что уселся на лестницу у самого что ни на есть настоящего казино. С его яркими фонтанами, громадными точёными дверями и мраморными колоннами. — А ты?

— А я… — Какавача запинается. И правда, что он тут делает?.. В жопу пьяный, немытый, нищий и абсолютно разбитый. Какого чёрта он вообще вылез из своей конуры пугать людей? — Я… не знаю, что тут делаю, если честно.

Дон спускается к нему на нижнюю ступеньку, его лакированные туфли тихонько постукивают об мрамор. Какавача, конечно, знал, что у него богатые родители, но сейчас особо остро ощущает разницу между ними. Дон садится рядом, кладёт руки на свои колени.

— Хочешь поговорить об этом?

— Тут не о чем говорить, — вздыхает Какавача отрешённо. — Я просто абсолютно всрался за этот месяц… бляха! — он совершенно забыл про сигарету, и та, дотлевая, сбросила добрую свою половину на джинсы в виде колбаски из пепла. — Да твою ж мать… — принимается отряхиваться, параллельно судорожно затягиваясь теми жалкими остатками, что ещё тлеют у фильтра.

— Уверен? — Дон следит за этим представлением с плохо скрываемой жалостью в глазах. — Я тебя не видел после той вечеринки. Да что я, Тува только о твоей пропаже и говорит! В ту ночь явно что-то случилось, и я бы хотел помочь, если смогу.

— Ты сможешь помочь, если стрельнёшь мне сигу, — Какавача с остервенением втаптывает окурок в тротуар. — Это была моя последняя.

— Я некурящий… — звучит как-то виновато, это даже умиляет. — Давай пойдём у пацанов внутри спросим.

— Пхе… — Какавача невольно посмеивается. Вот чего ему сейчас не хватало, так это ещё несколько таких же обеспокоенных взглядов и лишних вопросов о самочувствии. — Не, это лишнее. Я, может, на улице у кого найду…

— У кого? Три часа ночи!

— Ну, значит, подожду утра, — вздыхает он. — Обратно я всё равно идти не планирую. Хотя надо бы… — невольно размышляет вслух. — Всё равно вещи собирать.

— Зачем? — собеседник хлопает глазами в недоумении.

— Потому что крайне велика вероятность, что скоро меня выселят, — выдыхает он, закидывая руки за голову и ложась спиной на твёрдые ступени. Они режут краями лопатки и впиваются в рёбра, но эта боль ничтожна по сравнению с тем, что творится внутри.

— У тебя совсем денег нет, что ли?

— Не-а, — лицо выражает лёгкую улыбку. Почему-то сейчас ему хочется смеяться. Через агонию, от иронии всей этой ситуации. Наверное, про таких, как он сейчас, и пишут произведения в жанре чёрной комедии. — Ни копейки.

Дон некоторое время медлит. Какавача не смотрит на него — лежит молча, с закрытыми глазами, и тихонько улыбается сам себе. С какой-то стороны ему с себя тошно — хочется стереть эту омерзительную ухмылку с лица, вымыть язык с мылом после этого непрошенного признания… Но лицо будто бы живёт своей жизнью, строя самую расслабленную гримасу, на которую только способно.

— Так, вот что! — однокурсник хлопает в ладоши, когда его посещает мысль. Он протягивает Какаваче ладонь. — Сейчас ты пойдёшь играть с нами, попробуем сделать тебе немного деньжат. Ты, говорят, везучий — вот и проверим.

Какавача опешивает. Это предложение звучит абсурдно — всё равно что просить моржа танцевать балет.

— Ты же знаешь, я не умею.

— Во-первых, я видел, как ты играешь в дурака, — Дон настойчиво тянет ему руку всё ближе. — И ты куда талантливее, чем думаешь. Во-вторых, мы выберем что-то простое, где проиграть будет почти невозможно, типа… «Баккары».

Какавача всё ещё немного колеблется. С одной стороны идти играть в казино будет преступлением против всего, во что он верит, а с другой… Это всего лишь один раз. Один маленький раз, о котором никто не узнает и который спасёт его от необходимости унижаться перед близкими, выпрашивая деньги. Ладонь Дона между тем уже насильно хватает его собственную и тянет вверх. Да… похуй. Глубже он всё равно не упадёт… Только если нагрузит своими проблемами других. А это всего одна игра, так ещё и на чужие деньги. Будь что будет.

…

— Так, смотри… — Дон усаживается рядом с ним за стол для той самой «Баккары». — Игра крайне простая: каждому выдаётся по две карты. Цифры считаются по номиналу, тузы — по единице, «картинки» — по нулю. Цель игры — набрать девять очков в сумме.

Какавача медленно кивает. Звучит действительно довольно просто. Нужно лишь сделать ставку либо на себя, либо на дилера, либо на другого игрока. Благо в этот раз их будет двое: он сам и Дон. Тандем из них получается, конечно, забавный: лощёный Дон в стильном пиджаке, расслабленно развалившийся на стуле, и Какавача, которого колотит, точно от лихорадки. И почему он так боится?.. Это всего лишь одна маленькая игра.

Игра, которая может загубить человека и разодрать на куски всю жизнь.

— Готовы? — Дилер смотрит на Какавачу с неприкрытым отвращением. Но он и сам на себя так смотрит последнее время, даже опускает глаза, когда ходит мимо зеркал.

— Я поставлю на себя, — Дон двигает вперёд ровную стопочку фишек и подбадривающе кивает соседу. — А ты?

— Тоже на тебя, видимо.

Дилер раздаёт карты. Они блестят в свете ламп глянцевым покрытием, выглядят дорого и люксово. Блять, даже бумага в этом месте дороже его собственной жопы.

— Добираем? — Дилер уже заносит руку над колодой.

— Вот ещё одно правило: обязательно производится добор, если у дилера меньше пяти очков. В остальных случаях третья карта раскрывается по желанию, — Дон объясняет буквально на пальцах, водит ладонью над столом, будто учит ребёнка. Это немного бесит, но Какавача пытается убедить себя в том, что это просто такая форма заботы.

— По идее добираем, — он бегло просматривает карты. — Нам же нужно, чтобы ты выиграл, так?

Дон кивает с одобрительной улыбкой. Кажется, он доволен своим учеником. Банкир послушно раздаёт ещё по одной карте, и лицо Дона освещается улыбкой: они победили. Это были совсем малые деньги, их бы едва хватило на пачку сигарет, но… Сердце пропускает удар. Как раз пачки сигарет ему сейчас и не хватает.

— Вот, держи. Теперь это твой бюджет, — Дон вкладывает в ладони Какавачи фишки. Тот может не играть с зубами удачи, пойти и обналичить их сейчас, получив ту самую пачку… Или же попытаться превратить её в оплату долга и аренду. И это предложение слишком заманчивое, чтобы от него отказываться.

— Я поставлю на дилера, — решает Какавача. Если правила таковы, что он чаще всего инициирует добор, то у него и победить шансов больше, верно?

Дон вновь делает ставку на себя. Ставит чуть больше Какавачи, но для него подобные деньги — что шелуха от семечек. Может позволить себе хоть на ветер бросить и забыть. Между тем как у Какавачи сердце из груди выпрыгивает, когда он ставит половину своих средств и закрывает глаза в безмолвной молитве.

Когда банкир, точно повинуясь предсказанию, выкладывает себе третью карту, у Какавачи внутри всё сжимается. Быть не может… Он вновь выиграл.

— Вот видишь, а ты боялся! — Дон легонько хлопает его по спине.

— Ещё не вечер, — со скептицизмом отвечает он, но в первую очередь это должно послужить напоминанием для него самого: нельзя расслабляться. Это тебе не Часик-Лэнд, это самый настоящий крематорий.

В третьем коне Какавача вновь ставит на дилера и вновь выигрывает. Пока последний готовит стол, он оценивающе смотрит на свои фишки: да, его капитал значительно вырос с начала, но этого всё ещё ничтожно мало для того, чтобы достичь цели.

— А сколькими колодами мы играем? — он поворачивается к Дону.

— Тут — одной. Но есть вариации с восьмью и шестью колодами, — отвечает тот со знанием дела.

Какавача щурится. А что если… Он облизывает пересохшие губы, когда двигает вперёд около семидесяти процентов своих фишек.

— Ты чего, сдурел?! — Дон одёргивает его. — Ты же сам сказал, у тебя нет денег!

Какавача цыкает на него, приложив палец к губам:

— Я хочу кое-что проверить, — и нервно барабанит пальцами по столу.

Дон лишь пожимает плечами. Он сделал то, что мог, чтобы помочь Какаваче заработать, и за это ему большущее спасибо. Но сейчас последний хочет узнать, есть ли способ играть в эту игру не слепо полагаясь на удачу, а мозгом. Благо память у него довольно хорошая: он помнит, что в сброс ушли уже как минимум три валета, два короля и все дамы. Также помнит, что в предыдущих раундах уже промелькивали девятки и восьмёрки… И ещё всякое по мелочи. Получается, что на данный момент в игре остались в основном тузы и карты номиналом от двух до семи.

Какавача прикусывает большой палец и поджимает под себя ноги. Конечно, фортуна всё ещё может повернуться к нему очком и смачно обосрать всю малину, но он предпочитает думать, что тактика его не подведёт. До тех пор, пока он ставит на банк в этом раунде, он не может проиграть.

Дилер размеренно выкладывает карты на стол. Какавача следит не мигая за каждым его движением — опьянение как рукой сняло, сейчас все его чувства обострены до предела, даже начинает зудеть где-то под кожей на шее от напряжения. Пожалуйста, пусть его теория окажется правильной…

Возле дилерской тройки ложится счастливая шестёрка, и Какавача чувствует себя так, будто сейчас упадёт в обморок. Словно из-под него только что выдернули стул, и он в эту же секунду провалился куда-то глубоко в море адреналина. Его руки мелко дрожат, когда он загребает фишки, зрачки дико расширяются.

— Офиге-еть, — Дон, кажется, искренне впечатлён. — Ты как это сделал?

— Воспользовался вот этой штукой, — посмеивается Какавача, указывая на свою черепушку. — Я чуть попозже тебе объясню. Сейчас мне надо денег на аренду наскрести.

…

Какавача выходит из казино только к утру, когда солнце уже вовсю слепит глаза. Вокруг него толпится компашка Дона, наперебой выкрикивающая слова восхищения и расспрашивающая о секрете победы. Оно и неудивительно: за всю ночь он проиграл всего дважды, но быстро вернул все потерянные средства. Сейчас его карманы трещали от наличных, и пусть большая их часть уйдёт на вещи первой необходимости, это всё равно был ошеломительный успех.

— Ну ты машина! — Дон особенно взбудоражен случившимся. — Не зря я тебя своим протеже выбрал!

— Спасибо, — посмеивается Какавача. Если честно, ему сейчас за себя немного стыдно: дорожка эта скользкая, узкая, проходящая прямо по уступу над ущельем безнадёги. Но он чётко для себя решил: это первый и последний раз, когда он играет. Сегодня он просто сделал то, что было необходимо, не более. И всё же сердце щемит, а в руках он даже телефон не может спокойно держать из-за мандража.

— В следующую субботу тоже пойдёшь с нами! — его хлопают по плечу. — Научим в «Блекджек» играть.

— Не, с меня хватит, — мотает сальными патлами Какавача. — Слишком уж опасная эта забава.

— Ой, посмотрите на него! Да с твоим везением можно хоть в «русскую рулетку» играть без страха!

По телу пробегает холодок. Неудачная шутка, но им-то откуда знать…

— Ладно, пора бы и проспаться, — Какавача широко зевает. Только сейчас он осознал, что не спал, вообще-то, уже больше суток. Дойти бы до общаги не свалившись замертво — вот это было бы настоящей удачей. Благо в этот раз есть кому его довести.

…

Очередная неделя пролетает совершенно незаметно. Какавача даже не успевает услышать её свист над ухом — настолько мимо она прошла. К сожалению, подъём после выигрыша оказался совсем недолгим: ещё, может быть, день или два он чувствовал себя огурчиком, даже посещал учёбу, но потом его вновь утянула в себя раззявленная пасть депрессии.

Деньги тоже быстро кончились — как он не пытался экономить, покупая дешёвейшие сигареты и алкашку, к концу недели вновь остался у разбитого корыта, да ещё и с дыркой в трусах. В общем, жизнь дала полный оборот: он закончил ровно на том же, где и начал. Поэтому, когда Дон вновь написал с предложением сходить в казино, Какавача даже поймал себя на мысли, что ждал этого приглашения.

А что может случиться? В конце концов он шёл туда не по собственной прихоти, а потому что… Просто потому что у него была трудная неделя и он хочет развлечься. И, возможно, немного заработать. Но это мелочи! Так, побочный квест. Первым делом ему просто нужна разгрузка… Ведь когда он играет, он правда забывает о том, насколько сильно ненавидит себя и всю свою жизнь.

Когда Какавача заходит в ярко освещённое богатыми люстрами помещение, пахнущее какой-то люксовой древесиной и виски, он ловит себя на мысли, что ему нравится тут находиться. Нравится чувствовать себя частью высшего общества, пусть и номинально. Нравится слушать звуковое сопровождение слот-машин, нравится одеваться неоправданно нарядно и даже вычурно. Это… немного мерзко. Наверное, ему не стоит так думать. Но разве он не может себе позволить немного расслабиться среди всего того ада, что окружает его всё остальное время? Это сродни походу в массажный салон или в сауну — просто его способ немного позаботиться о себе.

Когда компашка усаживается за стол для «Блекджека», Дон быстро объясняет новенькому правила. Тот слушает внимательно, уже с первых слов начинает размышлять над стратегией. Его пальцы мелко покалывают в нетерпении, дыхание с каждым коном становится всё прерывистее. Что удивительно, в игру он врубается так же быстро, как и в прошлый раз. А ещё удивительнее то, что удача всё никак не хочет покидать его. Будто бдительный ангел-хранитель, она стоит за плечом, помогая срывать всё бо́льшие и бо́льшие выигрыши.

Уже через час его изначальная сумма умножается в десять раз — всё ещё не такие большие деньги по меркам казино, но само соотношение сумм заставляет кровь кипеть. Смешно, что сегодня утром у него не хватало денег даже на проезд, а на ставки он занял у Тувы — сказал, что нужно на сиги. Было, конечно, неловко вот так врать ей в глаза, но он обязательно всё объяснит, когда вернётся с выигрышем.

— Ребятки, не против, если мы присоединимся? — в самом разгаре игры к столу подваливаются два пузатых кабанчика.

Студенты робко переглядываются: в этом предложении явно должен быть какой-то подвох. Чего таким деловым дядькам ловить с мелочью вроде них? У обоих мужчин брендовые фраки с блестящими дороговизной запонками, из-под рукавов которых выглядывают «Хублот» — Какавача впервые видит их настолько близко, а потому невольно заглядывается. Признаться, он считает подобную роскошь бесполезной: давно ведь придумали телефоны со встроенными часами, зачем наручные носить? Да и выглядят они нелепо, если честно: громоздкие, сияющие, перетягивающие на себя внимание. Их тройной циферблат внутри похож на какое-то стрёмное лицо с раскрытым в ужасе ртом. Но голос логики подсказывает, что подобный аксессуар — в первую очередь элемент статуса и лишь в какую-нибудь уже десятую — украшение или реально полезный предмет. Даже завидно немного становится. Круто, наверное, иметь возможность покупать что-то не от нужды, а от нечего делать.

— Ну… У нас вообще ставка фиксированная, — Дон чешет репу. — Мы не играем на суммы вашего калибра.

Мужчины посмеиваются. Этот комментарий явно польстил им.

— Не переживайте, нам не нужны деньги, — они с пыхтением приземляются за стол. — Мы тут просто ради того, чтобы хорошо провести время. Более того, — один из них, лысый, подзывает к себе официанта жестом. — Налейте-ка нам всем по соточке «Ла Фрог» за встречу.

Остальные ребята в недоумении перешёптываются, пока Какавача с интересом наблюдает за манеризмами мужчин. Он чуть щурится, подпирает подбородок запястьем и медленно скользит по силуэту лысого оценивающим взглядом. Верите или нет, но по одному вкусу в выпивке может многое сказать о человеке: например, этот любитель «Ла Фрог» явно из тех, кто говорит: «Ну что вы, я такой же обычный человек, как и все вы!», а сам открывает уже третий счёт в Сяньчжоуском банке. От него навязчиво пахнет еловым одеколоном, который плохо сочетается с лоснящимся прикидом высококлассного бизнесмена. В сочетании с виски становится понятно: чувак из тех, кто очень хватается за свой образ «настоящего мужика» — брутального охотника, который сам себе ловит мясо на ужин и готовит прямо на пне в тарелке из камней. Разве что он костёр видел лишь на экране плазмы в своём пентхаусе. Таким типам доверять точно не стоит — в казино полно свободных мест, но они выбрали подсесть именно к молодняку. Садисты? Или, может быть, уже даже близко не такие богатые, какими хотят себя считать?

— У меня что-то на лице? — мужчина наконец ловит на себе взгляд фиолетовых глаз.

— Нет, извините, — простодушно отвечает Какавача. — Просто разглядываю Ваши часы.

— А-а, эти! — мужчина расплывается в довольной улыбке. — Из лимитированной коллекции! Хочешь дам поближе посмотреть?

Какавача мотает головой. Он не может считать, какую именно схемку затеяли эти двое, но с ними явно лучше держать ухо востро. И всё же внутри какое-то щекочущее чувство хочет посмотреть, что из этого может получиться… Если остальные, конечно, захотят. Сам он вряд ли пойдёт на такое.

— Мы не против, наверное, — чуть посовещавшись со своими, отвечает Дон. — Но ещё раз напоминаем про фиксированную ставку.

— Да-да, конечно, — второй мужчина с усами поднимает бокал над головой. — Давайте же выпьем за хорошую игру!

Поначалу всё идёт действительно довольно хорошо. Мужчины не скупятся заказывать ещё выпивки, активно делятся историями и жизненной мудростью. Насколько, конечно, их максимально отрешённые от реальной жизни разгоны про бизнес можно считать мудрыми — уже другой вопрос. Но компашка со временем расслабляется, даже начинает немного больше проявлять эмоции. Даже Дон, который обычно крайне позитивен в отношении игр, начинает смотреть на Какавачу насупившись — тот проигрывает крайне редко, будто чувствует жопой исход следующего кона ещё до его начала.

— А ты неплохо играешь, Ка… как там тебя? — усач бестактно тыкает в того пальцем.

— Какавача, — улыбается он уголками губ. — Вы тоже.

Признавать это неприятно, но эти двое явно не первый раз раскладывают в «Блекджек». Их тактика куда меньше полагается на интуицию, нежели Какавачи с его скудным опытом. И это только больше разжигает в нём азарт: на что же ещё он способен, если в свой первый раз в затылок дышит таким заядлым игрокам?

— Какава… Опять забыл, — мужчина раздосадованно ударяет ладонью по столу. — Буду звать тебя Какао, не против?

Какавача вопросительно изгибает бровь. Это должен был быть подъёб? Самую сложную часть имени ведь он уже запомнил. Но, кажется, в этом и суть: теперь, когда все раскрепостились и завязли в игре, пузанчики могут начать выводить их на эмоции. Правда, всё ещё не понятно, с какой такой целью, но он решает подыграть — всё равно другие ещё не готовы идти домой.

— Какао так Какао, — он равнодушно пожимает плечами.

— А ты мне нравишься! — лысик одаривает его широкой улыбкой. — Такой незамороченный. Люблю таких людей — простых, без выкрутасов.

Какавача сдерживает лезущую на лицо язвительную гримасу. Эти двое — самые замороченные из всех присутствующих, он бы даже на это поставил.

— Так а что ж мы всё по мелочи да по мелочи… — вздыхает усач. — Может быть, по-настоящему уже сыграем, а, ребят?

— Мы же вроде договаривались… — начинает Дон, но его тут же перебивают.

— Да-да, договаривались. Но как-то интерес уже начинает теряться, — мужик причмокивает губами. — Если вы хотите однажды достичь успеха, нужно приучить себя идти на риск! Чтобы стать богатым, нужно мыслить, как богатый!

Студенты вновь переглядываются в нерешительности. Какавача же, кажется, наконец просекает фишку их аферы: они просто садисты. Просто напаивают молодняк, чтобы потом догола раздеть и посмотреть, как те крошатся, теряя всё до последней нитки. Никакой выгоды, только спортивное удовольствие. У богатых и правда свои причуды… Но в одном они правы: чтобы стать богатым, нужно мыслить, как богатый.

— Думаю, мы откажемся, — Какавача встаёт со своего места.

— Я согласен, — Дон следует его примеру. За ним из-за стола встают и остальные.

— Да как так-то, ребята? — гундит лысый. — А как же спортивный дух?

— Это уже не спортивно, — качает головой Дон. — Вы, считайте, нарушили правила нашего стола.

Мужик недовольно фырчит, выдыхает, плюща губы.

— Даже ты, Какао? У тебя то есть, чем играть.

Какавача едва сдерживается, чтобы не харкнуть ему в лицо за это «Какао». Какой же этот чел всё-таки невыносимо мерзкий… И от этого лишь сильнее хочется втоптать его в грязь. Он думает, что заправляет этой игрой, но его уже давно раскусили. И Какаваче сводит челюсть от желания перехватить инициативу в этом танце манипуляций.

— Я бы сыграл, но… — гнусавит он. — Мне будет скучно.

Мужчина непонимающе склоняет голову.

— В смысле?

— Ну… Вы же сами сказали: играть на низкие ставки скучно. А я сомневаюсь, что вы можете поставить хоть что-то равное по цене моим деньгам.

Тусовка за его спиной взволнованно перешёптывается. Кто-то наклоняется к его уху: «Что ты делаешь?» — спрашивают они обеспокоенным тихим голосом. Но Какавача не слушает.

— Я могу поставить хоть в десять раз больше этой суммы, мальчик, — смех булькает в горле у лысого, будто он давится собственным языком.

— Но Вам же от этого ни горячо ни холодно, так? — Какавача прищуривается. — А для меня этот выигрыш — возможность не сдохнуть от голода в следующую неделю. Так что, как ни крути, ставка получается неравная.

Его легонько тянут за локоть, пытаются утянуть за собой к выходу. Но Какавача продолжает буравить лицо соперника своим проницательным взглядом. Очень уж хочется увидеть, какова будет его реакция на то, что его мерзкий фетиш раскусили.

Мужик чуть медлит, а затем не глядя расстёгивает часы на своём запястье, чтобы положить их на середину стола.

— Как я сказал: лимитированная коллекция. Других таких у меня нет и не будет. Достаточно интересно теперь?

Какавача хищно облизывается. О да, так пойдёт. Он возвращается на своё место и двигает на середину стола все свои фишки, не оставляя ни одной в запасе. Голос разума отчаянно пытается отговорить его, достучаться, отвести в сторону… Но его ударом с ноги затыкает то самое, уже знакомое ощущение: тёплое поглаживание по голове от госпожи Удачи. И Какавача довольно лыбится — пока она рядом, всё будет хорошо.

Дилер начинает отсчитывать карты. Какавача внимательно следит за ними, не отводя взгляда. Разумеется, лысый тоже их считает. Разве что сидит он справа от дилера, и благодаря этому за Какавачей есть очевидное преимущество. И хорошо — будем считать это налогом на опыт. Но расслабляться всё равно рано: всегда может банально не повезти.

Дилер добирает свою руку до семнадцати, прежде чем остановиться и обратиться к лысому. Тот добирает медленно, внимательно изучая ситуацию на столе. Выражение лица у него надутое и серьёзное, даже скучно становится. Какавача решает его немного подбодрить бытовой беседой:

— Так за сколько Вы брали эти часы?

— Четыреста двадцать, — не отрывая глаз от своей руки, отвечает мужчина.

— Не маловато для лимитированной коллекции? — посмеивается Какавача.

— Больше твоего бюджета на год, — язвительно цедит тот в ответ и прекращает добор.

Чёрт, плохо. У него девятнадцать очков, шансы на победу совсем небольшие. Какавача внимательно изучает карты, прежде чем взять добор. На фоне слышится взволнованный говор компании, но он предпочитает игнорировать их причитания — уже всё равно поздно. Благо от них легко абстрагироваться благодаря долбящему по ушам собственному пульсу. Он дышит так быстро, будто только что пробежал кросс.

— Боишься, Какао? — ухмыляется лысый.

О нет… Ничуть. Какавача добирает так же медленно, как и мужик до него, но скорее потому, что с каждой картой его переполняет непонятное возбуждение. Боже, как он хочет, чтобы лысый проиграл. Хочет увидеть, как у того краснеет и плющится лицо, когда он будет передавать свои драгоценные часики в руки нищего студента. Хочет, чтобы тот лежал харей в полу и извинялся за попытку наебать их. Чтобы его скрючило, перекорёжило, чтобы он испытал то, что обычно заставляет чувствовать других. И от этого рот наполняется вязкой, горячей слюной, а пальцы немеют.

Ещё одна карта ложится в его руку. Блять. По подсчётам, сейчас в колоде находятся примерно четыре лицевые карты и две девятки. Большая часть мелких карт ушла в руки соперников, и теперь Какаваче остаётся лишь один вариант: попытаться вытянуть восьмёрку или девятку. По виску ползёт липкая капля холодного пота. Выбора отказаться нет — это мгновенный проигрыш. Остаётся только вновь понадеяться на удачу…

Какавача глубоко вдыхает и задерживает дыхание, пока дилер плавным движением вытаскивает из колоды его последнюю карту. Боже, пусть это будет что угодно, но не лицевая карта. Пожалуйста. Пальцы агрессивно сминают ткань джинс под столом, во рту стоит странный сладковато-дымчатый вкус, видимо, после виски.

Карта ложится в его руку плавно, будто снежинка на ладонь. Она подмигивает, игриво улыбается, манит… Какавача шумно выдыхает. Перед ним лежит заветная девятка.

Лысый пялит на него широко раскрытыми в изумлении глазами. Весь стол затих, никто не смеет проронить ни слова. Или, может быть, Какавача просто не слышит их за взрывами фейерверков эндорфина в своей голове? Он встаёт, с самодовольной улыбкой берёт свои чеки и протягивает руку за часами.

— Вы были правы, — нарушает тишину его голос. — Так играть действительно интереснее.

Он кидает мужчине заигрывающую улыбочку, когда суёт выигрыш в карман и готовится направляться к выходу. Дон и остальные всё ещё стоят за его спиной как вкопанные, ошеломлённые произошедшим.

— Стой! — мужик выходит из ступора. Он вскакивает со своего места, чтобы угрожающе вытянуть толстый палец в направлении Какавачи. — Я запомнил тебя, Какао!

— Тогда в следующий раз ты назовёшь меня по имени, — его оскал совершенно бесстыжий, самодовольный. Он уже даже не боится обратиться к мужику на «ты» — настолько безнаказанным себя чувствует. И это самое охуенное чувство в мире.

…

— Вот, держи, — Какавача всовывает в руки Тувы долг и ещё немного денег сверху. — С процентами.

Та непонимающе хлопает глазами. Она ждала его у входа в комнату, несмотря на позднее время суток.

— Спасибо, наверное… — мямлит она. — А где деньги взял?

— Выиграл, — честно отвечает он, а затем извлекает из кармана часы. Они чёрные, выполнены с закосом под спортивные, на ремне гордо красуется имя бренда. — Зацени, кстати, что ещё есть.

— Выиграл… В казино? — она поднимает на парня полные ужаса глаза.

— Ага, — самодовольно ухмыляется Какавача, разглядывая свой приз. — Носить я их, конечно, вряд ли буду, но пускай лежат в качестве трофея. Может, загоним как-нибудь.

Тува хватает его лицо руками, заставляя посмотреть чётко на себя.

— Ты совсем с ума сошёл?! После того, что произошло?!

— Да не кипятись ты, — Какавача вырывается из её хватки и проходит глубже в комнату — ему нужно найти свежие стиранные вещи, чтобы сходить в душ. — Мы просто пару раз с Доном сходили.

— То есть это даже не единичный случай? — ахает Тува. — Ты же понимаешь, насколько это опасно?!

— Понимаю, — хмыкает Какавача. Он не идиот, он знает, о чём идёт речь… Но тут совсем другая ситуация. — Но всё же хорошо! Я в порядке, видишь?

— Ты в порядке до первого проигрыша! — она подходит ближе, её голос звучит надрывисто, будто она вот-вот расплачется.

— Но я знаю, что не проиграю! — прикрикивает Какавача в ответ. Серьёзно, почему она так взъелась? Конечно, история с Самуэлем и его отцом оставляет на языке крайне говёный привкус, но его ситуация совсем иная. Он чётко чувствует, когда ему повезёт, а потому ни за что не повторит историю отца.

— Ты говоришь прямо как зависимый! Боже! — она всплёскивает руками и запрокидывает голову в попытке сдержать слёзы. — Что бы сказала Мира?!

— А не низко ли пытаться сманипулировать моей сестрой?! Почему вообще ты винишь меня в том, что я нашёл способ справиться с потерей?

Она застывает, остолбеневшая. Из её горла рвутся неконтролируемые рыдания.

— Пиздец… Это ёбаный пиздец, Какавача, — только и отвечает она, прежде чем развернуться и быстрым шагом покинуть комнату.

Какавача так и остаётся стоять с полотенцем в руках и щемящим чувством, бушующим в груди. Его лицо чуть покраснело от гнева, в кармане тихо тикают часы, которые он рывком закидывает в глубины своей полки с громким стуком.

…

В общей душевой стоит абсолютная тишина, нарушаемая лишь стуком воды о кафель. Тёплые струи ласкают плечи и щекочут уши, стекая с прядей. Какавача стоит, зажмурившись, и пытается как может разложить произошедшее по полочкам сознания.

Может, Тува действительно права? Может, зря он это затеял? Личинки вины копошатся в душе уже активнее, множатся, жрут сердце заживо.

Но это бред! Отец оказался в такой ситуации лишь потому, что пытался отыграться. Какавача же не отыгрывается, он сразу выигрывает. Рука Удачи нежно касается плеча, успокаивая.

Но это только начало! Вдруг и правда в какой-то момент разовьётся зависимость? Вдруг не сможет остановиться и угодит ровно в такую же яму, в какой рос?

Не будет такого! Прямо сейчас игры наоборот помогают ему выбраться из ямы! Если бы не его удача, его бы уже выселили и он сгнил бы среди мусора на задворках универа.

Но удача однажды иссякнет. И что будет тогда?

А что будет сейчас? Пока она не иссякла, нужно пользоваться. Нужно брать от неё всё, пока дают. Кому-то жизнь дала богатых родителей, кого-то наградила талантом или пропихнула по карьерной лестнице. Его же обделили всем этим: он карабкался сам по этому холму из мокрой грязи, цепляясь за мельчайшие корешки возможностей. Почему сейчас, когда он наконец открыл в себе что-то ценное, дарованное судьбой за просто так, он не должен этим пользоваться? Потому что кто-то говорит, что это опасно? Да пошли они нахуй! Какавача с этой опасностью с детства за руку здоровается, почему внезапно всех это начало беспокоить?

Он поджимает губы, чуть ударяет запястьем по стенке душа и тихонько шипит от боли. Похуй. Это пройдёт. Может быть, Туве просто нужно время понять это… Да, скорее всего так и есть. Ведь она не чувствует того, что чувствует он — это нормально. Он подождёт. Просто нужно время, чтобы доказать ей, что он и правда понимает, что делает.

Он медленно намыливает волосы шампунем, интенсивно массирует, будто это должно помочь голове лучше переваривать мысли. Вместе с остатками сала с волос сходят переживания, страхи… Остаётся только какая-то непринужденная лёгкость.

Какавача мягко улыбается сам себе, прокручивая в голове сегодняшний выигрыш. В воображении мелькают слабые отголоски тех чувств, что он испытал, и внутри всё начинает трепетать. Боже, как же было приятно макнуть этого дебила в грязь его мерзкой, блестящей лысиной. С каким ужасом он смотрел на то, как его драгоценные часы ложатся в чужие руки… Какавача тихонько усмехается. Лысый придурок реально думал, что сможет выиграть. Думал, что обведёт их компанию вокруг пальца — и вот, пожалуйста, поплатился за это. Всё тело наполняется экстазом от одной мысли об этом.

Он ощущает лёгкий зуд внизу живота и кидает беглый взгляд вниз. И когда он успел так возбудиться? А главное, отчего?.. Вероятно, всему виной испытанное сегодня нервное напряжение. Да даже не вероятно, а точно — тело просит разрядиться и делает это единственным способом, который знает.

Скользкие от мыла пальцы сами собой юркают вниз, гладят живот, дразнятся. Это ощущается так странно и неправильно, грязно, омерзительно… Но в то же время он не может заставить себя остановиться. Разум будто бы подёргивается какой-то блаженной пеленой, насильно отключающей все предрассудки и срывающей предохранители. Похер. Он не хочет анализировать то, почему и как это происходит. Он просто хочет позволить себе немного удовольствия в мире, в котором был обделён с рождения.

…

Дни снова летят мимо, неуловимые, незаметные. Июль сменяет июнь, ему на пятки уже наступает август. Но теперь Какаваче не грустно. Он не страдает и не мучается, по крайней мере тогда, когда играет. Казино становится его маленьким убежищем от злого, холодного внешнего мира, который точит зубы и с каждым днём намеревается откусить от него всё больший кусок тёплой плоти.

Экзамены минули его, не останавливаясь — Какавача даже не удивился, когда во время очередного вызова на ковёр ему вручили заявление на академ. Оно, наверное, и к лучшему: у него сейчас всё равно немного сместились приоритеты. Да и, если честно, так намного лучше — появились деньги снимать собственную квартиру, кататься везде на такси и питаться доставленной едой хоть каждый день. Конечно, средства все просирались так же быстро, как и появлялись, но заработать новые не было проблемой. Неплохой трейд по его мнению — бессонные ночи, стресс перед экзаменами и бесконечные репетиции он променял на лёгкие деньги, лоск и море положительных эмоций. Кто бы от такого отказался в здравом уме?

Разве что отношения с окружающими потерпели изменения. Мира, например, долго плакала ему в трубку, когда узнала, умоляла остановиться. Она не злилась и не кричала, просто слёзно упрашивала брата не совершать ошибки. Это было искренне грустно, Какавача даже пару дней после этого подумывал завязать, но всё же отказался от этой затеи. Никакую ошибку он не совершает — и точка. Пока что такой образ жизни не принёс ему ничего, кроме облегчения… Только ей об этом знать не обязательно.

С Тувой дела обстояли приблизительно так же: как бы Какавача ни старался убедить её в том, что его хобби безопаснее, чем кажется, любой разговор на эту тему перерастал в конфликт. Поэтому со временем он просто перестал говорить правду. Даже успешно делал вид, что действительно завязал: прятал чеки, тратил лишь небольшие суммы денег, чтобы не палиться, на вопросы о том, играет ли, отвечал отрицательно и с тёплой улыбкой. Когда пропускал встречи или отменял планы ради игр, просто говорил, что работает или плохо себя чувствует — не принципиально. Всё равно лишних вопросов никто не задавал.

Одним словом, всё выглядело так, будто жизнь вернулась в норму. Он даже пообещал снова начать учиться к осени и теперь судорожно пытался придумать план о том, как будет совмещать всё это безобразие.

Но по ночам Какавача заходил в казино, как к себе домой. Его уже хорошо знал персонал, постоянные часто звали с собой играть и жадно следили за каждым движением в попытках отгадать его секрет. Жаль только, что им никогда этого не удастся.

Очередным вечером он зашёл в резные двери с уверенной улыбкой на лице, даже чуть-чуть посвистывал, как умел. Вечер обещал быть насыщенным: в планах было много игр, потому что срочно нужно было поднять баблишка на приближающееся путешествие и ещё оплатить квартиру до кучи. Короче, планы были большие, а ставки — ещё больше.

Какавача по привычке начинает с малого, разогреваясь. Делает небольшие ставки, смотрит сегодняшнюю аудиторию. Последнее время он особо пристрастился к покеру: он сочетал в себе всё самое интересное, что есть в азартных играх. Элемент неожиданности, необходимость считать карты, чтение людей… Всё это Какавача просто обожал и полностью отдавался игре, насколько бы ничтожными не были ставки.

Люди приходят и уходят, однако в этом казино он стал по-настоящему знаменит. Многие хотят сыграть с ним, попробовать на зубок свою собственную везучесть и умения. А Какавача только и рад бы развлекать их — ему бесконечно льстит их взбудораженный шёпот и сплетни, которые о нём распускают в узких кругах.

Кон за коном, он постепенно входит во вкус. Ставит всё больше и искренне кайфует от каждого выигрыша. Он неспешно потягивает свой сайдкар из мартинки, когда с противоположной стороны стола вырастает знакомая тучная фигура.

— Сыграю с тобой? — хмуро вопрошает она. Лысина приветственно блестит, и Какавача расплывается в панибратской улыбке.

— О, это ты! — скалит он белоснежные зубы. — А я уж думал, ты забыл про свою угрозу.

— Забудешь такое… — ухмыляется мужик. Его лоб взмок, на лице застыло враждебное выражение. — А ты неплохо поднялся, Какавача.

— Не Какао? Уверен? — язвит он в ответ.

— О, я хорошо запомнил… — лысый наклоняется, чтобы что-то поднять с пола, и его лицо, искажённое в кривом оскале, выглядит с такого ракурса по-настоящему жутко. — Мы будем играть в «Блекджек» — по старой памяти. Одним коном, — он извлекает из-под стола кейс и ставит его на стол. Тот украшен двумя крупными позолоченными заклёпками, которые громко щёлкают при открытии, чтобы представить взглядам присутствующих… — Я готов поставить пять миллионов.

У Какавачи от таких новостей чуть челюсть не отвисает. Такие деньги? На один кон в «Блекджеке»?.. Он кидает лысому насмешливую улыбочку. Какую бы игру этот проныра не задумал, у Какавачи нет желания следовать его правилам.

— Мне нечем встретить такую ставку, я пас.

— О, но ведь тебе есть чем, — его глаза сужаются в презрительном прищуре. — Как насчёт моих часов?

— Чего ты так зацепился-то за них? На эти пять лямов ты себе можешь ещё десять таких же купить, и ещё деньги останутся.

— Да похуй на часы, — лысая макушка качается из стороны в сторону. — Скажу прямо: мне просто тошно на тебя смотреть. На твоё вечно поплывшее от самодовольства лицо, на твои омерзительные богемские ужимки. Однажды твоя удача тебя покинет, и я хочу увидеть это.

— А что, если этот день пока не настал?

— Тогда ты получишь пять миллионов, — он щерится.

Боже, какой же у него отвратительный оскал: зубы кривые, местами заменены на золотые коронки, которые смотрятся абсолютно не к месту. В этой ситуации явно есть какой-то подвох, но почему-то Какаваче очень сильно хочется посмотреть, что из этого выйдет. К тому же он довольно давно не играл на настолько крупный интерес, и теперь у него даже зудит шея от желания прыгнуть в этот омут с головой.

— Ладно, давай попробуем, — он беззаботно пожимает плечами и протягивает лысому ладонь для рукопожатия.

Тот принимает жест твёрдо, решительно, глядя исподлобья.

— И ещё кое-что, — лысый сжимает его руку так сильно, что пальцы сминаются и хрустят, выпуская из суставов пузырьки воздуха. — Если ты проиграешь, то больше никогда не зайдёшь сюда.

Какавача на секунду замирает. Как же грязно решил сыграть этот чёрт — огласить вторую часть тогда, когда уже, по сути, не откажешься. Но это не так страшно. Во-первых, Какавача уверен в своей победе, а во-вторых, в Пенаконии казино — хоть жопой жуй. Найдёт, куда ещё сходить, если вдруг что.

Они усаживаются за стол, кивают дилеру. Девушка начинает виртуозно тасовать колоду выверенными движениями, и Какавача наслаждается каждой секундой этого. За последние пару месяцев он действительно полюбил атмосферу казино с его яркими огнями, броскими гостями и потворствующими всем земным порокам развлечениями. Шелест колоды карт об полиэстровые белоснежные перчатки вылизывает барабанные перепонки, и Какавача на секунду даже забывает о том, что вообще на кону. Ему просто приятно здесь находиться.

Лысый между тем добирает. Всё так же медленно, тщательно анализируя каждую новую карту. Какавача смотрит на это с озорством: как же будет обидно так стараться и в итоге всё равно проиграть. Более того, проиграть тому, кого презираешь.

Мужик останавливается на девятнадцати очках — всё ровно так же, как и в прошлый раз. У Какавачи аж ладони начинают потеть от интенсивности ситуации. Но всё будет в порядке, он внимательно посчитал карты и пришёл к выводу, что сможет выкарабкаться из любой ситуации, если ему не выпадет пятёрка. А она, к счастью, осталась в колоде всего одна.

Какавача подпирает щёку кулаком и с почти скучающим видом начинает добирать свою руку. Карта за картой, всё идёт по обыкновению хорошо. Он уже хочет выдать какой-нибудь язвительный комментарий в сторону оппонента, когда…

Медленно, плавно, как подползает дикая кошка для атаки, в руку ложится злосчастная пятёрка. Какавача нервно сглатывает. Мужик напротив тоже смекнул, что к чему, и теперь буравит соперника насмешливым, пожирающим взглядом.

— Не настал тот день, говоришь? — голос его звучит угрожающе, будто он готов вот-вот перепрыгнуть стол и задушить Какавачу голыми руками. Последний же нервно сглатывает.

Нет, ещё не всё потеряно… Ему просто нужна шестёрка. Незначительная, невинная шестёрка — в колоде их осталось ещё две, он точно помнит. Сейчас одна из них покажется своим сияющим личиком и закрепит за ним победу. Не может же его удача иссякнуть сейчас… Нет, это должен быть просто тест. Просто проверка его веры.

Поэтому Какавача подбирает сопли и вновь корчит необеспокоенную гримасу.

— Сейчас будет шестёрка, — самоуверенно отвечает он, а у самого сердце в груди устраивает дикий рейв с пульсом под сотку — да что сотку, под все сто пятьдесят.

— Ну, давай посмотрим, будет ли, — мужик жестом приглашает продолжить добор.

Какавача немного медлит. Горло сжимается, затрудняет дыхание, будто поперёк него стоит ком волос. Ноги напрягаются, спина выпрямляется по струнке. Но выбора у него нет… Не добрать — значит проиграть на месте. Он поставил на свою удачу, и теперь должен довериться ей… Как доверял всё это время.

Онемевшие пальцы коротко стучат по столу. Когда карта ложится перед ним, зрачки расширяются в ужасе, а по позвоночнику прокатывается болезненный спазм.

— Перебор. Вы проиграли, — сухо констатирует дилер.

Мужчина встаёт. Теперь он уже не кажется потешным и нелепым. Он скорее похож на угрожающую скалу, отбрасывающую на Какавачу свою могучую тень. Но Какаваче страшно вовсе не из-за него, нет… Куда больше его пугает то, что за шумом крови в ушах он почти может слышать отдаляющиеся шаги своей Удачи. Той, кто жалела, лелеяла, успокаивала… Сейчас её пальцы последний раз чиркнули плечо на прощание, оставляя вновь в холодной, вязкой пустоте совершенно одного. И на глаза от этого чувства наворачиваются слёзы.

…

Какавача подходит к своему подъезду. Его крутит и вертит, перед глазами мелькают мошки. Внутри всё горит и ноет — он не ел уже несколько дней, в основном только глушил спиртягу и курил. И ещё много блевал. Столько, что из носа который день не выходит омерзительный кислющий запах. Он в беспамятстве прикладывает ключ к домофону, на свой этаж ползёт почти на четвереньках — тело настолько измучено, что отказывается выполнять самые базовые функции. Даже дышит он с трудом — слизистая жжётся от каждого вдоха.

После проигрыша жизнь мгновенно пошла под откос. Следующей ночью он тут же попытался отыграться в другом казино, но его покровительница-Удача показала жирнющий средний палец. Даже не показала, а насильно пропихнула мимо гланд с мерзким чавканьем, пока рука не застряла у него в глотке по самый локоть. Конечно, он всё ещё выигрывал благодаря своим навыкам, но этого было недостаточно: проигрыши всегда настигали именно в тот момент, когда только-только казалось, что что-то может получиться. Он зарабатывал неплохие деньги и тут же терял их все, с трудом наскребал на оплату квартиры и опускался до курения «Фила Морриса» супер слим — абсолютно неудовлетворительных, тошнотворных, которых требовалось минимум три штуки за раз, чтобы словить хоть какой-то эффект.

Он уже долго подумывал о том, чтобы завязать. Хотел попросить Туву отвезти в реабилитацию — но та даже не знала о его проблеме, ведь уже давно потонула в болоте сладкой лжи. И сказать ей правду кажется настолько невыносимо стыдно… Что как будто бы лучше просто сыграть с какими-нибудь бандитами и быть забитым в подворотне насмерть, нежели признаться, что всё это время врал.

Да и реабилитация вряд ли бы чем-то помогла, если честно. Каждый вечер он находил себя в казино снова и снова — бессознательно, почти против воли, в бесконечной погоней за неуловимым силуэтом своей покровительницы. Хотелось верить, что это просто чёрная полоса. Что она просто играет в недотрогу, качает на эмоциональных качелях и вот-вот вернётся, чтобы снова дарить спокойствие и экстаз…

— Доброе утро, — окликает с лестничной площадки знакомый голос.

Какавача вздрагивает и поднимает глаза. Перед ним стоит Тува. Её руки скрещены на груди, проницательный взгляд зелёных глаз буравит насквозь.

— Доброе, — отзывается Какавача. Он выпрямляет спину и старается выглядеть как можно адекватнее, точно перед родителями отыгрывает трезвость.

— Ты знаешь, что у тебя входная дверь не закрыта? — девушка кивает за свою спину.

Блять. Возможно, так и есть… последний раз Какавача выходил из дома в таком разъёбанном состоянии, что действительно мог забыть запереть дверь.

— Знаю, — отвечает он, наконец поравнявшись с ней. — Я просто за сигами выходил, а ключ искать лень было, — он чуть наклоняется к Туве для короткого поцелуя в щёку. — Ты сама как?

Девушка отступает назад, не позволяя коснуться себя. Её лицо искривилось в неприкрытой гримасе презрения и отвращения.

— От тебя смердит, как от запойного алкаша, — отвечает в лоб, уже ничуть не жалея. — Я как? Да ничего, здорова, — она отчеканивает каждое слово от зубов так, чтобы даже пьяный хорошо понял. — Пришла вот проведать, как ты, после того как пропустил самолёт.

Какавачу прошибает осознанием, точно пулемётной очередью. Срань господня… Неужели уже двадцатое августа? Он начинает лихорадочно хлопать по карманам, выискивая телефон.

— Это ищешь? — Тува всовывает девайс ему в руки с пренебрежением. — Ты его дома забыл примерно пару суток назад, когда за «сигаретами» выходил.

Фиолетовые глаза распахиваются в немом ужасе: растрескавшийся экран безошибочно показывает сегодняшнюю дату — двадцать второе августа. Ему казалось, что он покинул квартиру вчера вечером… Но алкоголь сыграл поистине жестокую шутку. Он поднимает на Туву взгляд, полный немой мольбы, но сказать ничего не может — язык не слушается, в голове абсолютно неперевариваемая каша.

Девушка же не ждёт никаких оправданий, сама начинает говорить:

— Я пыталась дозвониться до тебя двадцатого весь день. До последнего надеялась, что ты просто занят сборами и хотя бы в аэропорту появишься, но, — она прикусывает губу. — Но ты видишь, где мы сейчас.

Её голос немного подрагивает, и Какаваче хочется обнять её, но замершее в ступоре тело противится каждой клеточкой.

— Я приехала тем вечером к тебе. Боялась, что что-то могло случиться… Но случились, видимо, отцовские гены, — продолжает Тува. Её последние слова иглой вонзаются в сердце. — У тебя была открыта дверь. Телефон тоже остался дома… Я вызвала полицию, а сама осталась ждать тебя в квартире, — она уже почти не сдерживается, позволяет слезинкам стекать по щекам, утаскивая за собой разводы от туши. — И вот, дождалась. Только совсем не уверена, рада ли этому.

Какавача лишь кусает губу — больно, чуть ли не до крови. Ему нечего сказать в своё оправдание. Личинки копошатся внутри с каждой минутой всё активнее.

Тува вздыхает, глядя на его реакцию. Она осторожно убирает прядь засалившихся волос с его лица и заискивающе заглядывает в его глаза.

— Скажи мне, мышонок, — её голос жалобный, прерывистый. — Ты ходил в казино, да? И до этого тоже… Ты соврал, когда сказал, что завязал, да ведь?

Какавача смотрит на неё затуманенным взглядом. Всё это выглядит так, будто прямиком сошло с кадра какого-то сопливого телешоу… Он хочет броситься в её объятия, раскаяться, прореветься и выложить всё, как есть: что он неудачник, что совсем погряз в этом порочном круге из самоненависти и запретного удовольствия. Но что-то останавливает его. Что-то невидимое, но куда более сильное, чем он когда-либо был или будет. Что-то, что всё это время направляло своей дряхлой лапой по тропинке жизни.

Непослушные губы раскрываются, давая дорогу мягкой улыбке и уже привычному, отточенному за множество подобных бесед:

— Нет.

Тува моргает в ответ. Единожды, с пониманием дела. Последний прерывистый всхлип срывается с губ, когда она выпускает его лицо из своих ладоней.

— Прости, мышонок… Я правда хотела тебе помочь, — она опускает голову в бессилии. Её руки болтаются по швам, как две переваренные вермишелины. — Но я не могу спасти того, кто этого не хочет, — она не дожидается ответа. Просто быстрым шагом минует Какавачу и начинает спешно спускаться по лестнице вниз.

Какавача хочет было окликнуть её, но не может: ему нечего сказать. Внутри словно только что оборвалась какая-то струна, сыграв свою последнюю жалобную ноту. Личинки в сердце множатся — их уже не сотня и не тысяча, их легионы и орды. Какавача будто бы даже слышит их разрозненный писк в своих ушах, чувствует, как они копошатся под кожей и обгладывают органы изнутри.

Хорошо сыграно, госпожа Судьба.

___________________