10. Larva (1/2)

___________________

Из Сигонии сиблинги вернулись так же, как и планировали — с первыми лучами солнца. Правда, Какавача так и не смог заснуть, когда вернулся домой. Хотя и «вернулся» в его ситуации не самое подходящее слово. Отец почти приволок его назад — непослушные ноги отказывались нести тело, голова жужжала и кружилась, мешая осознавать происходящее. Всю дорогу папа плакал, что-то пытался сказать, о чём-то спросить… Но Какавача не мог сконцентрироваться на нём ни на секунду, лишь крепко сжимал в кулаке мамино ожерелье.

Когда они вернулись, отец уложил его на кровать и ещё долго суетился рядом, даже разбудил Миру. Туманным взглядом Какавача следил за тем, как они спорили на агрессивных полутонах, как Мира силой тащила родителя в спальню матери… А потом наступила тишина. Вернее, белый шум — непрекращающийся, жгучий, насилующий мозг без согласия. Хотелось выскрести из себя нервные окончания, точно непрошенный эмбрион. Хотелось засунуть в ухо швабру и промыть горящие непонятным возбуждением нейромедиаторы. Но ничего из этого он сделать не мог, лишь молча пялился в потолок и наблюдал за тем, как тот медленно меняет свой цвет с чёрного на мутно-голубой в утренних лучах.

…

— Вот, попей хоть, — Мира всунула ему в руки горячий шоколад из автомата.

— Спасибо, — сквозь силу выдавил из себя Какавача. Выбора у них не было, вернуться надо было сегодня — во второй половине дня, как по закону подлости, поставили прослушивание. Но Какавача о нём вообще не думал, даже как будто бы забыл.

— Ну слава богу… — облегчённо выдохнула сестра. Она сама собрала его рюкзак, сама купила билеты и притащила его на остановку. Теперь они сидели на хлипкой трухлявой лавочке, держа обжигающие пальцы пластиковые стаканы, а её рука покоилась на плече брата, прижимая к себе. — Я уж думала, ты дар речи потерял…

Какавача мотает головой. Он не забыл слова, просто… какое-то время не мог формировать предложения. Даже если что-то в голову и приходило, составить из этого что-то вменяемое казалось непосильной задачей.

— Что с тобой там случилось? — она заглядывает в его лицо, обеспокоенная. — Отец не смог ничего нормально объяснить. Сказал только, что Самуэль предложил тебе «сыграть».

— Предложил, — коротко кивает Какавача. Он сейчас чувствует себя маленьким ребёнком, из которого клещами на уроке тянут информацию, которую он не выучил. — Мы играли в… — он снова запинается, промаргивает пересохшие глаза, — «мою судьбу». Так он это назвал.

— Это как?

Какавача молчит. Он лишь приставляет пистолетик из пальцев к голове и изображает выстрел. Глаза Миры расширяются в ужасе. Она какое-то время не может выразить все свои эмоции словами, поэтому просто в неверии вертит головой, бегает глазами по пустой улице и звучно выдыхает в попытках построить какую-то фразу, чтобы передумать и вновь замолчать.

Но Какавача и не ждёт слов поддержки. Он и сам не знает, что бы себе сказал в этой ситуации. Лишь сидит, обняв ладонями стаканчик, и гладит большими пальцами ободок. Пенка на напитке чуть подрагивает от его дыхания, редеет, со временем растворяясь в мутной коричневатой жиже. Белый шум уже почти ушёл, но как будто бы унёс за собой что-то важное… Теперь в черепной коробке у него гуляет только звонкая пустота.

— Я даже поверить в это не могу, — выносит вердикт сестра. Каждое слово даётся ей сквозь силу, Какавача, кажется, даже слышит скрип её связок. — Это просто ужасно… Я скажу маме, мы отправим отца в рехаб… А тебе сегодня возьмём отгул, сходим в больницу.

Какавача мотает головой, ему не хочется разводить панику. Да и что врачи сделают? Вряд ли существует какая-нибудь таблетка, способная стереть воспоминания.

— Всё хорошо, — он поворачивается к сестре. Почему-то губы сами собой подёргиваются неестественным, жутковатым оскалом. — Я же выиграл.

…

Какавача сидит, ожидая своей очереди на прослушивание. Он совершенно спокоен, разве что руки слегка подрагивают. Тува упирается головой в его плечо и нежно гладит волосы — неуместный жест, если судить по взглядам других студентов. Они смотрят косо, почти с осуждением, в голове явно не один раз пожелали голубкам «снять комнату» — очень оригинальный подъёб, ничего не скажешь. С какой-то стороны их раздражение даже можно понять на самом деле: Какавачу обожают преподаватели, рекомендуют на концерты и часто ставят ведущим на мероприятиях. С чего бы ему волноваться?

Но Мира лично довела его до общаги и рассказала Туве обо всём случившемся, и теперь девушка ни на секунду не отлипала от Какавачи, отказывалась отпускать руку и изводила вопросами о самочувствии. Ответ на них всегда был один: «всё нормально» — односложно, коротко, но очень честно. Весь опыт этой ночи будто бы ветром сдуло, Какавача ощущал себя просто никак. Ему не было больно, страшно или грустно — ни одним словом он не мог описать своё состояние. Человеческий мозг в целом с большим трудом представляет себе концепцию пустоты, а это было именно то, как он себя чувствовал. Не хотелось ни пить, ни есть, ни репетировать… Даже обнять Туву в ответ толком не хотелось.

— Какавача! — его окликивает преподавательница. Её корона из седых волос чуть подрастрепалась за утро, очки криво сидели на носу. Она явно уже успела подустать, но выступления любимчика всегда поднимали ей настроение.

Какавача встаёт со своего места. Тува хотела было последовать за ним, но тот жестом просит её остаться в коридоре. Ему не нужно, чтобы его опекали, точно ребёнка. С ним всё в порядке.

Преподавательница закрывает за ним дверь, усаживается рядом с банкеткой и поправляет очки с расслабленной улыбкой. Она готова впечатлиться. Какавача же на негнущихся ногах проходит к инструменту, садится за него, спину держит ровнее, чем стены в кабинете. Среди стопки нот выискивает нужные, ставит на пюпитр. Всё это делает чисто автоматически, отточенными за годы движениями, а сам даже не смотрит за своими руками.

— Отличный выбор, обожаю Баха, — преподавательница с одобрением смотрит на лист перед ней. — Ну, приступай, когда будешь готов.

И Какавача приступает. Почти сразу, стоит ей только дать разрешение. Пальцы резво пускаются вскок меж клавиш, вытанцовывают на чёрно-белом полотне, точно пара на балу. Двигаются разрозненно, но в то же время до машинальности отточенно, пока безжизненный взгляд устремлён на лист. Но Какавача даже не следит, где именно находится в мелодии — преподавательница переворачивает страницы с тихим шелестом, но это явно не для него сегодня. Все символы перед глазами сливаются, стекают по страницам и закручиваются в витиеватый узор.

— Так, стоп! — женщина поправляет очки. На её лице читается недоумение. — Я для кого тут сижу? Ты за листом следишь вообще?

— Извините, — не удостаивает её даже взглядом, лишь тихо вздыхает.

— Ничего, — она нетерпеливо постукивает пальцем по корпусу инструмента. — У нас ещё есть время. Просто будь внимательнее.

С её позволения он начинает сначала. Руки вновь порхают над поверхностью инструмента, мелодия заполняет комнату. Разве что звучит она как-то… не так. Правда, Какавача не может понять, что именно упускает — на репетициях он делал всё ровно то же самое, что и сегодня. Тогда почему эти звуки кажутся чужими, искажёнными?.. Может быть, дело в переутомлении, и ему просто кажется? Он изо всех сил вглядывается в ноты, но как ни старается, написанное ускользает от него, прячется, будто зашуганный ребёнок в своей комнате.

— Так, — преподавательница неудовлетворённо притопывает ногой. — Я всё жду, пока ты заметишь свою ошибку, а ты будто бы оглох сегодня. Ты плохо себя чувствуешь?

— Нет… наверное, — он чуть поёживается. То, как он себя ощущает, нельзя охарактеризовать словом «плохо». Это скорее… «странно». В самом неопределённом его проявлении.

Женщина вздыхает, снимает очки и резкими, раздосадованными движениями принимается протирать их подолом своего платья.

— Давай вот как: ты сейчас пойдёшь, порепетируешь немного, и я приму тебя в конце очереди, — очки возвращаются на своё законное место. Улыбка окончательно стёрлась с щёк, осталось только доброжелательное непонимание. — Я не хочу ставить тебе незачёт.

Какавача кивает. Когда он выходит из кабинета, на него смотрят с десяток абсолютно остолбеневших лиц.

— Чувак… — начинает один из студентов. — Ты в порядке?

— Что? Да, — Какавача склоняет голову на плечо в недоумении.

— Уверен? Я никогда ещё не слышал, чтоб ты настолько хуёво играл.

Он поджимает губы. Голос логики подсказывает, что это должно было быть обидно.

— Да вроде бы не так и плохо… — пытается реабилитироваться, но к беседе подключается ещё один человек.

— Ты свой выход из ритурнеля слышал вообще? У тебя ритм, как у скрипача.

— Не слушай их, — Тува кидает однокурсникам испепеляющие взгляды. — Это было просто… — она запинается. Явно согласна с ними, но пытается выражаться как можно мягче. — Просто похуже, чем обычно. Пойдём, сейчас немного порепетируем, и ты обязательно всё сдашь.

…

Комнату освещает лишь тусклый свет экрана телефона. На нём играет какое-то видео с обзором сериала, который они недавно смотрели вместе — он уже успел забыть и название, и сюжет, но Туве очень уж запали в душу персонажи. Во время просмотра она регулярно тыкала в пару пальцем с возгласами: «Ну мы! Мы же!», на что Какавача только тихонечко посмеивался, не видя абсолютно никакого сходства.

Он лежит, оперевшись затылком на стену и приобнимая Туву правой рукой, пока та беспокойно водит кончиками пальцев по его ключицам и груди. Сегодняшний день оставил на языке какоё-то сладковато-горькое послевкусие, хотя, может быть, дело было вовсе не в этом.

Стресс всё-таки накрыл Какавачу к пересдаче, и его стошнило. Прямо в кабинете, на пол, омерзительно и с желчью. Преподавательница долго не могла подобрать слов для этой ситуации, но зачёт всё-таки поставила. «Только потому, что я не хочу портить тебе аттестат, — обосновала она своё решение. — В следующий раз, пожалуйста, подготовься получше.»

Горло всё ещё немного печёт, обожжённое рвотой, но хотя бы ментально стало немного полегче. Его будто откупорили, как бутылку, и слили все нечистоты и тухлятину. Правда, теперь его сосуд с небывалой скоростью начал наполняться эмоциями: пару минут назад его захлестнула злость на отца, на смену которой пришёл парализующий страх. И вот теперь он едва держится, чтобы не разрыдаться.

— Ты плачешь? — Тува, судя по всему, видео тоже не смотрит. Всё её внимание обращено на лицо парня, и она улавливает малейшие изменения в его дыхании.

— Пока нет, — прерывисто отвечает Какавача. — Но скоро, кажется, начну.

— Мышонок… — девушка утыкается носом в его щёку, легонько целует. — Всё хорошо, я с тобой.

В этот момент плотину прорывает. Пронзительного цвета глаза мгновенно подёргиваются плотным слоем слёз, которые неконтролируемой лавиной начинают струиться по щекам. Они будто бы живут своей жизнью: собираются в уголках губ, катятся по шее и затекают в уши, пока Какавача изо всех сил старается совладать с собственным дыханием. Тува откладывает телефон в сторону и сжимает его в объятиях так крепко, как только может. Её тёплые губы беспорядочно покрывают поцелуями щёки и подбородок, шепчут какие-то тихие слова поддержки, которые тут же тонут в рыданиях.

— Это… Это было просто ужасно, — тянет Какавача сквозь надрывистые всхлипы. — Они на полном серьёзе хотели посмотреть, как я вышибу себе мозги.

Тува не отвечает. Слова тут излишни. Она лишь аккуратно вытирает краешком своей пижамы влагу с его лица, позволяя парню выговориться.

— Я правда… правда думал, ч-что умру там… — он прячет лицо в её шее. — Ты бы видела, насколько Самуэль был разочарован, когда последний выстрел тоже оказался пустым. У него был такой злой, скучающий взгляд… Он действительно надеялся, что я застрелюсь.

Мягкая рука ласково ложится на податливые волосы, гладит с такой нежностью, на какую только способно человеческое естество. Эта история действительно походит на какой-то криминальный сериал — в неё трудно поверить, но она верит беспрекословно. И это заставляет Какавачу лишь громче захлёбываться плачем, уже больше облегчённым. Теперь всё и правда хорошо. Всё закончилось.

…

— Ты поэтому не хотел знакомить меня со своей семьёй? — Тува сидит рядом на кровати, её растрепанные волосы чуть щекочут его плечо, когда она двигается.

Какавача кивает. После такого взрыва не оставалось ничего, кроме как рассказать всю историю. И он рассказал: как отец с каждым годом выносил всё больше мебели из дома, как Мира уже в четырнадцать лет пошла работать, чтобы помочь прокормить семью. Рассказал, как медленный яд зависимости разъедал их семью и как стыдно было в этом признаться. И, разумеется, рассказал о том, как Самуэль заставил его играть в «судьбу».

Тува слушала его внимательно, почти не дыша. Из-за кромешной тьмы, поглотившей комнату, трудно было считать, что именно она думает, но робкие поддерживающие касания до коленей и рук уже успокаивали лучше любых транквилизаторов. Рядом с ней Какавача действительно чувствовал себя услышанным.

Он отвечает коротким «угу», прежде чем залпом допить остатки воды из стакана — слёзы высушили его подчистую, горло до сих пор неприятно жгло и чесало.

— Я знаю, это глупо… — Какавача вздыхает. Он облокачивается на свои колени, ссутуливая спину и глядя в темноту между ног. — И я не отказываюсь от своего прошлого. Просто… Хочется, наверное, рассказать о нём миру только тогда, когда будет, чем похвастаться, понимаешь? Когда это будет история из разряда «меня нашли под мостом в коробке, но теперь я миллиардер». Что-то громкое, что вдохновляет, а не… — он запинается. Тува всё ещё льнёт к нему, греет покрытую мурашками кожу своей, и от этого становится немного спокойнее, — … вызывает жалость.

Девушка рядом отзывается тихим вздохом.

— Не знаю… Меня ты не стал вдохновлять меньше, когда я узнала о твоём прошлом.

Какавача устало хмыкает.

— Спасибо.

Наконец он находит в себе силы распрямиться и поцеловать её в ответ — коротко и нежно, как целуют в лоб маленьких детей. Обычно он не стесняется проявлений ласки, но сегодня весь день тело противилось, будто проходило через процесс линьки стрессом. В следующую минуту он целует Туву уже глубже и проникновеннее, придерживая за шею. Вряд ли эта ситуация отпустит его настолько просто, но по крайней мере теперь на душе становится чуть-чуть полегче. В одном Самуэль был прав: Какавача действительно везучий. И он не собирается разбазаривать данный судьбой второй шанс на мучения и флешбеки.

…

На вечеринку начинают постепенно подтягиваться люди. Общажная комната преобразилась из серого, невнятного месива во что-то даже напоминающее жилое пространство: стены облепили цветастые шарики, на столешнице гордо возвышалась «мигалка» — Какавача не знал её названия, знал только, что в темноте она отбрасывает кислотные блики на стены, симулируя самый настоящий рейв. Рядом с ней большая чаша с пуншем, который он намешал лично: несколько видов крепкого алкоголя, газированная вода, энергетик… Вряд ли эту тусовку переживёт хоть кто-то из гостей, но на то и расчёт. Хочется просто оттянуться, как в последний раз, и позабыть наконец все ужасы предшествующей недели.

Какавача принимает гостей и их номинальные подарки в виде дополнительных бутылок выпивки и закусок с широкой улыбкой. Может быть, близких друзей у него в универе не так и много, но зато добрых знакомых — хоть жопой жуй. Пусть многие из студентов неприкрыто дуются на него за откровенный фаворитизм, оказываемый преподавателями, они всё ещё регулярно приходят на тусовки, подкармливают в столовой и делятся сплетнями, а большего и не надо. Какавачу вполне себе устраивает статус такого вот друга-всея-университета, которого хотя бы заочно, но знают. Даже если по недоброжелательному пустому трёпу, всё равно — он несомненно популярен, и это ух как щекотало эго.

События прошлых выходных уже почти полностью отпустили его — даже странно, насколько быстро он оправился. Может, ещё пару раз проснулся от ночных кошмаров, но помимо этого психика нормализовалась крайне быстро. Может быть, это скрытый бафф сигонийцев? Ты настолько привыкаешь к дерьму с детства, что внешние раздражители тебя почти не берут.

— Мышонок! — Тува подходит к нему настолько близко, что можно почувствовать запах мятной жвачки из её рта. — А у меня для тебя кое-что есть!

Её глаза шаловливо блестят, руки возбуждённо теребят что-то, спрятанное за спиной. Какавача расплывается в улыбке.

— Надеюсь, это кружка с кастомным принтом.

— Нет, кружку я приберегла на годовщину, — хихикает девушка.

Из-за спины она извлекает небольшую бархатную коробочку, похожую на ту, с которой обычно делают предложения. Какавача даже опешивает, в голове тут же начинают копошиться мысли о том, готов ли он к браку и способен ли взрастить детей после опыта воспитания своими родителями, не наградив их вдогонку мешком травм. А Тува, кажется, только того и ждала. Из её груди порывами вырывается неконтролируемый смех, когда она открывает коробочку.

— Какавача, ты… — издевательски медленно оттягивает крышку, чтобы представить его взгляду… маленькую белую бумажку с надписью: «двадцатое августа». — Поедешь со мной в путешествие!

Она даже не спрашивает, просто констатирует факт. Какавача непонимающе мигает глазами.

— Куда? И как?

Девушка в ответ вешается на его шею, звонко чмокает в губы и достаёт телефон, на котором уже открыт детальный план поездки.

— Я последнее время довольно часто пропадаю на работе, думаю, ты заметил, — виновато смотрит в пол. — Я очень боялась, что ты подумаешь что-то не то… Но на деле я просто очень хотела скопить нам с тобой на путешествие по Сяньчжоу! — Тува заискивающе заглядывает ему в глаза, смыкает пальцы замочком вокруг его ладони. — И я рада сообщить, что наконец смогла купить билеты! Мне ещё предстоит попыхтеть, чтобы заработать на хороший отель и такой отдых, чтобы ни в чём не пришлось себе отказывать, но до августа я успею! — она чуть припрыгивает на месте от возбуждения. — Отказы, конечно, не принимаются. Но ты ведь не откажешь?

— Конечно нет! — Какавача одаривает её сияющей улыбкой, прежде чем начать покрывать её чудесное личико шквалом из поцелуев. — Спасибо, сладкая.

Девушка хихикает, её щёки очаровательно сминаются, сжимаемые его нежными ладонями. Честно признаться, Какавача никогда особо не мечтал о путешествии в Сяньчжоу — в основном по тамошним айдолам и культуре угарала Тува, но он всё равно был на седьмом небе от этого подарка. Выбраться из душащих лап Пенаконии, наконец повидать мир, посмотреть на другую культуру… От одной мысли об этом сердце заходится взволнованным ритмом в предвкушении. Более того, это будет их первая поездка вместе! Только они вдвоём изучают новые блюда, места, историю и людей… желательно друг друга.

— Что ж, пока все не ужрались в сраку, давай и я свой подарок подарю! — не выдерживает Какавача. Он слишком долго держал это в секрете, и сейчас изнутри всё зудит в нетерпении. Пофиг, что до годовщины ещё неделя, он очень хочет увидеть её реакцию.

Он быстро находит в своём столе аккуратный, украшенный блестящими стикерами конверт и протягивает девушке.

— Скажу сразу: внутри обручальное кольцо. Как раз для твоей коробочки, — подшучивает он, пока та пытается как можно осторожнее распаковать подарок.

Её глаза расширяются в неверии, стоит ей заметить краешек содержимого.

— Нет… Нет, да не может быть! — трясущимися пальцами она уже натурально разрывает упаковку, чтобы взорваться залпом восторженных визгов, когда билеты оказываются перед глазами. — Боже, я не верю! И такие хорошие места! Сколько ты на них копил?!

Случается именно то, чего Какавача боялся: Тува накидывается на него с объятиями и градом импульсивных, прерывистых поцелуев. Её брекеты больно цепляют нежную кожу на губах, но внутри всё ликует и трепещет. Он так рад, что попал в самую точку с подарком.

— С годовщиной, сладкая.

— Если каждая наша годовщина будет такой, мы точно будем вместе до конца жизни! — пищит она, пока душит парня в объятиях. — С днём рождения и с без-недели-годовщиной, мышонок!

Присутствующие хлопают, посвистывают и наперебой поздравляют именинника под аккомпанемент из вскрываемых бутылок шампанского и хлопушек. Какавача стоит под дождём из цветных конфетти и чувствует себя самым счастливым человеком на планете.

…

— Е-ебануться, — тянет Дон. В его руках одноразовый стаканчик, который явно использовали куда больше, чем предписано: каёмка обильно усыпана следами от помады и зубов, верх чуть надорван. Внутри кислотно-зелёная жидкость, похожая скорее на то, что обычно представляют на дне бочки с радиоактивными отходами, нежели у себя в желудке. — Ты чего сюда такое намешал? Меня так последний раз разъёбывало только после батиного домашнего вина. А он, бля, на чесноке настаивал.

— Секрет фирмы, — посмеивается Какавача. Но он полностью согласен: пунш получился просто убойный. В принципе, так и задумывалось, но нужно было, наверное, повесить на него наклейку с восклицательным знаком, чтобы люд хоть немного сдерживался. К ночи половина гостей уже успела насвинячиться в такие сопли, что слилась — кто-то ушёл натирать друг другу гениталии в общажный сортир, кто-то не выдержал и пошёл отсыпаться, а пару человек даже пришлось вывести с поля с красной карточкой за попытки устроить дебош. Но Какавача ничуть не переживает. В конце концов ради этого хаоса студенческие вписки и созданы.

Да и дышать в комнате стало легче, когда толпа поредела. Теперь тут хотя бы ходить можно без проблем — до этого сложно было и шаг ступить без того, чтобы не врезаться в кого-нибудь или отдавить ногу телу в отрубе.

В данный момент комната разделилась на три фракции. На кровати сидели девочки во главе с Тувой, малюющие друг другу на лицах дичайшие макияжи, какие только смогли придумать — от них как раз отделился Какавача, которому сначала хотели сделать классический блестящий мейкап королевы бала, но не удержались и в итоге просто обклеили стразами всё лицо так, что он теперь отплёвывался в стакан тремя видами глиттера.

У столешницы дежурили те, кто перебрал, и те, кому ещё не хватило — они разгоняли какой-то несуразный базар то про политику, то про спорт, то ещё про какую-то чухню. В общем, ни на одной теме их плывущие мозги не могли надолго задержаться, и следить за ходом их мыслей — себе дороже, хотя Какавача подслушивал краем уха и ловил особо забавные перлы.

А в центре занимали почётное место игроки, главой которых, несомненно, являлся Дон. Они притащили с собой целую башню из настолок и крайне бережно за ней следили, чтоб никто не перепутал и не уволок, а потому были самыми трезвыми. Но сейчас, когда стало посвободнее, начали смелеть и подходить за выпивкой активнее. Да и во всё мудрёное уже переиграли, остались только старые добрые карты.

— Пойдёшь с нами играть, диско-шар? — приглашает Дон, пока набирает себе ещё пойла из чаши.

— Да я только в дурака умею, — смущённо усмехается Какавача.

— Дурак — почётнейшая из игр, — со знанием дела констатирует Дон. — Пацаны, помешайте там колоду! Сейчас дурачка разложим!

…

— Ну, на что играем? — задает вопрос один из компании, когда их ряды пополняются.

— Да как обычно, наверное, — пожимает плечами Дон, а затем поясняет для Какавачи: — Обычно победитель загадывает желание проигравшему.

— Желание? Какое, например?

— Зависит от того, насколько сильно ты не нравишься победителю, — посмеиваются в толпе. — Но до жести редко доходит, не переживай. Максимум нагишом пойдёшь круги по двору бегать.

— А кто сказал, что я проиграю? — сверкает глазами Какавача, причём буквально. На его лицо сейчас без слёз не взглянешь — оно сияет и режет взгляд блеском, точно зимнее солнце.

— Отличный настрой! — Дон одобрительно хлопает его по плечу и морщится. — Только давай мы с тебя этот маскарад сотрём, а то реально смотреть больно.

— Можешь загадать мне это в качестве своего первого желания, — хитро облизывается Какавача и тут же сплёвывает — в рот без приглашения проникла очередная порция блестючек.

Первый раунд начинается сразу после. Он проходит абсолютно непримечательно: пара интересных финтов от других участников, конечно, заставляют попотеть, но Какавача всё равно занимает бодрое третье место. Он, конечно, не гений азартных игр, но и дурака азартным особо не назовёшь — так, развлечение на тусовочку из пары человек. Он, собственно, так и научился играть: они с Мирой раскладывали одинокие партейки на двоих перед сном в комнате от нечего делать.

Во втором коне явно мешал какой-то дилетант — у Какавачи полная рука козырей, и он выигрывает без особого труда, между тем как Дон получает полный шиворот хуёв.

— Ну, пойдёшь голым бегать по двору? — подтрунивает он над парнем, пока тот в поте лица пытается отбить последнюю атаку соперника.

— У нас уже есть такой видос с ним, — отмахиваются другие участники. — Не интересно.

Какавача лишь хихикает. Признаться, ему начинает нравиться это развлечение: оказывается, когда есть ставки, играть становится намного интереснее, чем когда всё, чем грозит проигрыш, — это щелбан от Миры с сопутствующими дразнилками. Алкоголь приятно расслабил всё тело и вымыл из головы лишние мысли, и теперь он просто наслаждался атмосферой.

Дон между тем с крахом проигрывает. В его руку каждый напихал карт по самое не балуй, и теперь всё, что ему оставалось — это обмахиваться ими, как веером.

— Какое будет ко мне желание, мастер? — он кокетливо строит глазки и хлопает ресничками, пока прячет нижнюю часть лица за картами.

Какавача немного думает, прежде чем расплыться в лукавой улыбке. Наказание он, может быть, придумал и безобидное, зато крайне подходящее.

— Знаешь, что? Давай я сжалюсь над тобой и исполню твоё желание, раз уж у тебя настолько глазки болят.

С этими словами он поднимается с места и всратенько, на карачках подползает к Дону, начиная перемазывать блёстки на него. Проигравший шипит и плюётся, но терпит: его спортивному духу можно только позавидовать — он действительно хорошо принимает своё наказание. В какой-то момент он даже сам притягивает Какавачу к себе и начинает обтираться об него щеками, собирая на себя всё больше глиттера. Блёстки летят во все стороны, оседая даже на тех, кто не участвует, больно колют кожу и залезают во все доступные щели, а толпа щёлкает камерами телефонов, одобрительно посвистывает, явно наслаждаясь этим выкрутасом.

— Бе! — Дон скребёт ногтями язык, пытаясь избавиться от налипших на него непослушных блестючек.

— Тебя как будто бы феи обкончали, — хихикает Какавача.

— Да мы с тобой оба в какую-то волшебную оргию как будто ввязались, — усмехается проигравший, прежде чем притянуть Какавачу к себе для фотографии. — Так в инсте и подпишу, пусть завидуют.

— Тегнуть не забудь, — отхлёбывает из своего стакана.

— Фу, не буду я так шквариться, — шутит Дон. — Сам придёшь в комментарии и будешь извиняться за шум сегодня ночью.

Игроки между тем раскладывают третий раунд, и на этот раз они действительно заряжены.

— Сейчас мы тебе этими блестками хер на лбу нарисуем, — Дон кидает сопернику враждебный взгляд.

— Попробуй.

Какавача изо всех сил пытается отбиться от осаждающих его противников, но всё тщетно, они решительно настроены его загасить: подкидывают ещё до того, как он успевает отбить предыдущую атаку, наваливают козырей в последний момент, чтобы точно не отыгрался. Но пусть ставки совершенно невысоки, в нём просыпается какой-то доселе не знакомый, жгучий азарт. Он хочет победить. А если не победить, то хотя бы не проиграть. Хочется вытереть им носы и окончательно заполучить титул короля этой ночи. Даже колени немного трясутся от перевозбуждения.

— Ты чего так жопу рвёшь? — посмеиваются в кругу. — Боишься одного маленького писюна?

— А вам так писюна не хватает, что вы ради него меня толпой готовы запиздить, — усмехается Какавача. — Так ещё и маленького.

И всё же поражение неизбежно, когда против тебя играет весь стол. Поэтому Какавача вскидывает свой плотный веер карт над головой, признавая поражение.

— Ну молодцы, — он наигранно дуется. — Как шакалы меня загрызли.

— Да не расстраивайся! — Дон приобнимает его и трясёт из стороны в сторону. — Я красивый нарисую, обещаю!

Какавача в шутку хмурится, вздёргивает нос, скрещивает руки на груди. На самом деле он совершенно не расстроен — получилась на удивление весёлая игра, в которой он по-настоящему смог испытать свои лимиты.

Он приоткрывает один глаз и зыркает на Дона.

— Розовый хочу.

Его просьбу исполняют беспрекословно: рисуют член на лбу яркими розовыми блёстками, которые теперь сияют в свете фонариков. Дон крутится вокруг него, выбирая ракурс для фотографии.

— Сделай моську посимпотнее, это будет твоя аватарка на следующую неделю.

Какавача слушается. Он подмигивает камерам и подносит к лицу обе руки, изображающие знак «мир». Сейчас он чувствует себя знаменитостью на красном ковре: глаза слепнут от мерцающих тут и там вспышек, вокруг слышатся смешки и одобрительный шёпот.

— Бля, да тебя невозможно по-уродски сфоткать! — выругивается Дон. — Ты кому душу продал за такую генетику, признавайся?!

— Это подкат? — тот строит смущённую мордашку, поднеся ладонь к губам и быстро моргая. Этот жест сопровождают несколько щелчков, ещё больше ласкающих самолюбие.

— Если я подкачу, то у бедняжки Тувы и шанса не останется.

— Я, вообще-то, всё слышу! — Тува швыряет в них подушку, которая прилетает чётко Какаваче по голове. — Ой, прости пожалуйста!

— Не извиняйся! — Дон разражается громовым смехом. — Это было именно то, чего нам не хватало! — он тыкает в лицо Какавачи телефон. Пьяный взгляд с трудом фокусируется на цветастой, размытой фотографии его физиономии, расплывшейся от внезапного удара. — Ну каков, а?

— Всё ещё лучше любых твоих фоток, — самодовольно скалится.

— Так, заебал! Дай сюда телефон!

Какавача с тихим смехом послушно вводит пароль и передаёт телефон Дону. Ему нечего скрывать — пусть копошится в его инсте, всё равно не найдёт там ничего, кроме кучи кринжовых мемов в сохранённых и пары пьяных переписок. Да и аватарка будет к месту — его профиль и без того переполнен всратыми фотографиями с вечеринок, он не стесняется своей дикой стороны.

Но лицо Дона меняется, стоит ему взглянуть на экран. Лукавая улыбка сходит, уступая место обеспокоенности.

— Ты с сестрой поссорился, что ли?

— Что? Нет.

— Тогда… тогда тебе, наверное, лучше взглянуть, — телефон возвращают под взволнованные шепотки и переглядки.

Тува подходит ближе, перегибается через плечо, заглядывая в экран, который встречает их длиннющим списком пропущенных от Миры и шквалом сообщений во всех мессенджерах. «Это срочно», «Ответь»… Последнее пришло около получаса назад, и теперь бельмом врезается в роговицу: «Я сказала полиции твой адрес, они сами тебя заберут.»

Как по закону подлости, именно в этот момент в дверь стучат. Твёрдо, тяжело. Так, что перехватывает дыхание.

— Кто из вас Какавача? — офицер заходит без приглашения. На нём старая потёртая фуражка и мятый галстук, бейджик на груди говорит о принадлежности к Сигонийскому подразделению. — Пройдёмте со мной, пожалуйста. Мы должны задать Вам пару вопросов.

…

После полутьмы улицы глаза с трудом адаптируются к свету ламп в участке. Они бьют по зрачкам, жгутся, мешают думать жужжанием. Какавачу немного мутит, но опьянение почти отпустило — проблевался ещё на улице. По дороге офицер объяснил откровенно паникующему студенту, что его ни в чём не обвиняют и что вызвали только для дачи показаний… Каких-то очень срочных показаний.

— Ты почему трубки не берёшь?! — Мира накидывается на него с обвинениями сразу, как только видит, но быстро осознаёт происходящее. — Ты что, тусил?! Мы же договаривались-

— Да не ори, — Какавача затыкает сестру. Его взгляд упирается в знакомую сутулую фигуру родителя, притулившуюся на скамеечке в коридоре. Сегодня он не выглядит истеричным — вернее, выглядит, но далеко не так, как в ту ночь, скорее подавленным. Тихим, опустошённым… Грудь будто бы сжимают невидимыми тисками. — А где мама?

Мира мгновенно затихает. Она указывает пальцем в направлении комнаты для допросов:

— Они расскажут.

…

— Для начала хочу прояснить, что Вас ни в чём не обвиняют, — полицейский стучит по столу стопкой бумаг, приводя её в порядок. — Вы здесь только для дачи показаний. Ко мне можете обращаться по фамилии на груди, Вас я могу называть Какавачей, верно?

Он медленно кивает. Комната для допросов ровно такая, какой её обычно представляют в кино: одинокий стол с двумя стульями посередине, одна из стен полностью переделана под большое зеркало.

— Хорошо… Могу предложить кофе?

— Просто воды, — мотает головой Какавача. Его уже начало отпускать, и теперь жажда нападала на тело, будто дикий зверь.

Лейтенант Такки — по крайней мере такой набор букв смог разобрать на бейджике рассредоточенный взгляд — выходит буквально на полминуты и возвращается с маленьким белым стаканчиком, наполненным водой. Какавача выпивает её залпом, она тёплая и отдает сладостью — явно недавно вскипятили. Но надеяться на кулеры в Сигонийских госучреждениях было бессмысленно.

— Что ж, начнём… Позавчера, 3 мая, в 22:46 по Пенаконийскому времени, Ваш отец подал заявление о пропаже Вашей матери Гаянэ, — он говорит монотонно, то и дело подносит руку ко рту, чтобы подавить зевок. — Его показания были следующими: Гаянэ ушла из дома на работу между 7-7:30 утра. Она отработала смену как обычно, судя по данным коллег ни с кем не ссорилась и не конфликтовала. После этого она покинула рабочее место в 18:13 вечера — это было зафиксировано — и должна была направиться домой по привычной дороге через Поток Сновидений…

Он не сдерживается и широко зевает. Его явно выдернули сюда против воли, Какавача даже почти уверен, что инициатором этого была Мира. Читает мужчина голосом безэмоциональным и сухим. Это, наверное, издержки профессии, но лишь сильнее создаётся ощущение, что работает на отъебись. Какавача нервно сжимает в кулаке стаканчик, который отзывается жалобным хрустом, в ожидании продолжения речи.

— Да-альше… — лейтенант причмокивает губами. — Дальше, в принципе, всё. Должна была возвращаться привычным маршрутом, могла зайти в магазин по адресу: улица Сновичка, 14, но обычно после этого возвращалась домой. Иногда она после работы заходила к своим подругам, но обычно всегда предупреждала об этом мужа… — он переворачивает страницу. — В тот день ни о чём подобном она не предупреждала и домой к назначенному времени не вернулась. Ваш отец немного подождал, затем отправился её искать. Прошёл весь маршрут от работы и обратно, но не нашёл её следов, — он трёт глаза подушечками пальцев. — И сразу после этого направился к нам в участок и составил заявление. Есть ли у Вас что добавить к этим сведениям?

Какавача лишь мотает головой. Он, наверное, выглядит сейчас так, будто под кайфом, но на самом деле он просто потерян. С трудом ватная голова компилирует все частички пазла, пальцы отчаянно сжимают многострадальный стаканчик.

Лейтенант вздыхает.

— Я надеюсь, Вы понимаете, что от подробности Ваших показаний зависит качество расследования. Я бы предпочёл более развёрнутые ответы.

Какавача с трудом выдаёт хоть какие-то звуки. Пусть всё содержимое уже давно покинуло желудок, живот всё равно болезненно тянет и крутит, вынуждая поджимать под себя ноги и надавливать на пресс запястьем.

— Вы сейчас… — прерывисто уточняет Какавача. — Хотите сказать, что моя мама пропала? — ему требуется немало сил, чтобы задать этот вопрос. Язык не слушается, немеет, будто искусанный тысячей невидимых пчёл, голова ощущается тяжёлой и отупевшей.

— Это мы и пытаемся выяснить, — мужчина устало вздыхает. — Пропала она, сбежала или, может быть, её похитили — мы не можем с уверенностью ничего утверждать. Поэтому нам и нужны показания всей семьи.

Каждое слово падает на дно опустевшего сознания с гулким стуком. Мама… пропала? Нет, конечно, исчезновения в Сигонии — это дело повсеместное, но до сих пор подобные беды обходили их стороной. И вот теперь эта информация постепенно просачивается в каждую пору с осознанием, наполняет естество концентрированным стрессом.

— Я… я ничего не могу сказать по этому поводу, — тихо начинает Какавача, когда собирается с мыслями. — Мы с ней мало общаемся напрямую — как Вы видели, я живу в Золотом Миге… Последний раз она отправляла мне сообщение в начале недели, когда… — он нервно сглатывает. К горлу подкатывает ком воспоминаний, но он держится, — …после того, как мы с сестрой последний раз к ней приезжали.

— Мгм… — мужчина небрежно записывает информацию в документ. — Могу я взглянуть на это сообщение?

Какавача вздрагивает. Он не уверен, стоит ли показывать подобное следствию… Учитывая, в каком свете это может выставить отца. Но всё же, чуть поколебавшись, он протягивает телефон полицейскому. Конечно, это сообщение вполне может создать проблемы, но если оно хоть как-то поможет найти маму, он готов хоть всего себя наизнанку вывернуть.

Лейтенант чуть щурится, вглядываясь в экран, затем быстро пролистывает вверх, пробегаясь глазами по содержанию предыдущих смс. Затем он возвращает телефон и вновь делает запись на своём листе. Всё это молчание, отсутствие конкретики… ужасно нервируют. Какавача с каждой секундой всё неистовее рвёт в руках стакан, всё громче отбивает пяткой об пол ритм. Полицейский от этого явно не в восторге, но держит лицо.

— В последнем сообщении Гаянэ извиняется перед Вами за действия отца. Можете ли прояснить этот момент?

— Ам… — громко выдыхает и дёргает головой, пытаясь смахнуть непрошенные слёзы. — Мы просто поссорились. Не сошлись взглядами, ну, понимаете… — наглая ложь, но никакого другого варианта ответа и быть не может. Какавача, Мира, отец, лейтенант Такки — все они и остальные жители Сигонии прекрасно знают, что Самуэль близко работает с Сигонийской полицией, иначе ему бы ни за что не позволили весь тот беспредел, что он вытворяет. Упоминать его было бы равноценно тому, чтобы поставить жирный крест на расследовании здесь и сейчас.

— Поподробнее не расскажете?

Какавача шмыгает носом.

— Нет. Поверьте, это не имеет отношения к нынешней ситуации. Если Вас интересует, проявлял ли папа агрессию по отношению ко мне — нет. Я могу даже раздеться, чтобы доказать.

Полицейский оценивающе щурится. Он наверняка понял причину такого ответа, но предпочёл смолчать — остаётся только надеяться, что он один из мистических неподкупных копов, о которых обычно слышно лишь из легенд.

— Хорошо, — он несколько раз чиркает по листу. — И последнее. На данный момент действующая теория заключается в том, что Ваша мама сбежала. Это подтверждают снятие большой суммы денег со счёта и показания Алмиры.

Глаза Какавачи расширяются в шоке. Какая сумма денег?.. А ещё важнее — какие такие показания? Перебарывая хрип в связках, он всё же спрашивает:

— Какие показания?

— Во время допроса Алмира упомянула, что в вашу последнюю встречу Гаянэ шутила о том, что хочет сбежать. Она также сказала, что Вы тоже присутствовали в этот момент, — он смотрит на Какавачу исподлобья, сцепив пальцы в крепкий замок.

— Да, она говорила, но она бы никогда такого не сделала! — голос срывается на полукрик. — Мира сказала бы то же самое!

— Прошу, сохраняйте спокойствие, — его голос полон холодного равнодушия. — Паника сейчас ничему не поможет.

Какавача громко всхлипывает в ответ. Изнутри его будто бы раздирают невидимые когти — он чувствует, что решение уже было принято. Пусть полицейский об этом напрямую сейчас не скажет, пусть до последнего будет оттягивать вердикт… Но он явно склонен думать, что мама действительно просто убежала.

Нет, конечно, это не лишено смысла. Более того, это крайне вероятный вариант развития событий с логической точки зрения: с таким мужем, с такой жизнью… Любой бы захотел просто оставить это позади. Но Какавача чётко знает: его мама бы ни за что так не поступила. Всё, что она когда-либо делала, было до мельчайшей детали пронизано любовью к их семье. Пусть жалкой, нищей и ничтожной, но всё-таки семье. И сейчас, под мучительно безэмоциональным взглядом лейтенанта, Какавача чувствует, как обрывается последняя надежда это доказать.

Почти в беспамятстве он вскакивает со своего места.

— Она любила нас! Она бы не сбежала! Вы не можете так всё оставить!

— Успокойтесь пожалуйста! — повышает голос полицейский. — Мы ещё не сделали никаких официальных выводов. Расследование будет продолжаться, но Вы должны понимать…

— Нет, это Вы должны понимать, что я знаю, о чём говорю! Мира подтвердит, отец подтвердит!

— Так, достаточно! — прикрикивает мужчина. Он даже слегка стучит кулаком по столу, чтобы привлечь к себе внимание. — Я думаю, что пока что я услышал достаточно, — он кивает на дверь, а сам даже не подумывает встать. — Если у Вас появятся ещё какие-то показания, способные дополнить картину, Вы всегда можете вернуться в участок. А до тех пор ожидайте результатов расследования.

…

Они выходят из участка совершенно подавленные и выжатые, все как один. Сигонийская ночь встречает их привычной духотой и запахом сырости, окна домов вокруг робко бликуют, когда мимо проезжают редкие машины. Какавача почти машинально достаёт из кармана пачку сигарет и протягивает отцу. Тот немного медлит — Гаянэ запрещала курить при детях — но всё равно берет себе одну и прикуривает. Мира тоже следует его примеру, и вскоре ночь освещается тремя безотрадными светлячками.

— Я сказала им то же самое, — спустя пару минут молчания Мира всё же находит в себе силы начать говорить. Её губы мелко подрагивают, когда она затягивается, с одной косы слетела резинка, и теперь она распушилась и стала похожа на старый растрёпанный веник.

Какавача кидает ей непонимающий взгляд, и она спешит объясниться:

— Что мама ни за что бы так не поступила.

— Я тоже так сказал, — голос отца звучит сегодня особо сипло. — Но, по их мнению, все факты указывают на обратное.

— Какие факты? — Какавача сплёвывает на землю. На корне языка поселилась навязчивая, приставучая горечь то ли от сигареты, то ли от грусти. — У них есть три человека, которые говорят, что она бы так не поступила. Да, она шутила, что убежит, но только и всего! Мы все согласились, что это была просто неудачная шутка!

Отец громко втягивает носом — явно пытается не заплакать. Мира держится хорошо, но по языку её тела отчетливо видно: она на грани.

— Ещё у них есть списание со счёта, — отец жестом просит вторую сигарету. — Она открыла его втайне от меня, медленно копила на нём деньги… Следствие полагает, что она давно планировала этот побег.

— Сколько именно она сняла? — уточняет Мира.

— Двести тысяч.

— Но это же бред! — Какавача вскидывает руки. Ноги сами носят его взад-вперёд перед родственниками. — Этого едва хватило бы на первое время! И почему сейчас? Почему сначала отработала смену?! Это просто не имеет смысла! Агх! — он с силой пинает мусорный бак, и тот с оглушительным грохотом переворачивается и укатывается в темноту, где ещё долго гремит, нарушая покой улицы.

— Я согласна, — Мира кладёт руку ему на плечо. — Тут явно замешан Самуэль — кто ещё?!

При упоминании этого имени отец заметно дёргается. На него смотрят две пары глаз — такие же яркие, почти светящиеся в темноте, как и его собственные. Они буравят, ждут ответа, и мужчина сдаётся под их давлением.

— Мы… мы можем сами поискать, — мямлит он. — Можем опросить коллег и подруг, пройти по магазинам на пути… Может быть, у кого-то из них есть камеры.

— Забудьте! — взрывается Мира. — Я сама пойду и спрошу у этого Самуэля, что он сделал!

— Нет! — хором восклицают оба — отец и Какавача. Они хватают девушку за руки, пока та смотрит на них в абсолютном недоумении.

— Нет? — горько усмехается она. — Вы совсем что ли ебанулись? Очевидно же, что без него бы здесь не обошлось!

— Это правда, — голос отца дрожит. — Но ты… ты правда не представляешь, на что способен этот человек.

Мира переводит взгляд на брата. Тот лишь безмолвно соглашается, кивая. Боже, ему самому сейчас от себя противно. Хочется, чтобы пнули, как тот мусорный бак, вправили мозги, встряхнули и наполнили смелостью… Но чем больше он смотрит в глаза Миры, тем меньше в нём становится уверенности — её лицо смягчается, затем грустнеет. Кажется, она начинает понимать, что к чему. В следующую секунду она уже прижимает пшеничную макушку к себе, и Какавача отчётливо чувствует влагу от слёз на своих висках.

— Вы правы… — в её голосе слышится такая безысходность, какую не сыграет ни один актёр и не опишет ни один поэт.

— Мы всё равно постараемся поискать сами, — папа присоединяется к объятиям. — Если есть хотя бы мизерный шанс, что мы ошибаемся — я готов на него поставить.

…

Следующая неделя проходит как во сне. В кошмарном, адском сне, после которого ещё долго не можешь отдышаться и прийти в себя. Во сне, в котором у кровати стоит тёмная фигура параличного демона и смотрит на тебя своими ядовитыми, плотоядными глазами, готовая вот-вот сожрать. Поглотить без остатка, выпотрошить и надеть на себя оболочку, чтобы даже после смерти продолжить этот кошмар. Разве что для Какавачи и его семьи этот сон становится реальностью.

Наверное, именно поэтому говорят, что ад — на земле. Безостановочно они прочёсывали каждый уголок родного района, Потока, улицы Часика. Расклеивали объявления, опрашивали любого, кого встречали. Через несколько дней их начали узнавать на улице и обходить стороной, чтобы избежать допроса, но сдаваться никто не планировал. Какавача даже облазал мусорки, зарывался в них с головой в надежде откопать хоть какую-то зацепку, но всё без толку. Коллеги пожимали плечами, подруги разводили руками. Те немногочисленные камеры, что стояли в магазинчиках, не запечатлели маму ни в тот день, ни днём позже. Она как будто бы испарилась — будто была стёрта с лица земли одним жестоким, насмешливым движением невидимого божества.

В полиции тоже не могли помочь. Они, конечно, ленивенько шевелились, обзванивая больницы и морги, однако и это не дало результатов. Ещё чуть-чуть, и Какавача сам бы засомневался, что мама когда-либо существовала… Если бы не её запах в квартире. Её вещи, всё ещё разложенные аккуратными стопками по полочкам. Её любимая коллекция чая в шкафчике на кухне. Всё то время, что он оставался в квартире, его не покидало сосущее под ложечкой чувство, что она вот-вот вернётся, извинится, и всё вновь будет хорошо. Но этого не происходило.

С каждым днём смотреть на её застывшие во времени пожитки становилось всё невыносимее — горькое напоминание о том, что её больше нет. Что они осиротели точно так же, как Какавача с Мирой. Что больше никому не нужны и больше не ощутят тепла той, кто так искренне заботилась о них и любила. Сиблинги не раз порывались разобрать вещи, может быть, отыскать среди них подсказки, но отец был категорически против.

«Если она вернётся, я хочу, чтобы она вернулась домой,» — говорил он.

Изначально Какавача злился на эти слова. Разве ж их квартиру можно назвать домом?! Блёклая, серая, пустая — она была антиподом уюта, бросала вызов самому концепту. Но почему-то он всё равно не мог заставить себя покопошиться в вещах, даже когда отца не было. Наверное, в глубине души он просто разделял эту точку зрения… по крайней мере пока что.

— Ну как? — Мира вскочила с места, когда он вернулся с очередных поисков. Её волосы растрёпаны, глаза чуть покраснели: они почти не спят последние дни.

Какавача приземляется рядом с ней за стол с обессиленным вздохом и качает головой — не нужно слов, всё и так понятно. Их поиски с каждым днём охватывали всё бо́льшую территорию, но плодов это не приносило. Они оба спустили по половине зарплаты на печать в местных копировальных центрах и по-настоящему озолотили канцелярские магазины во всём районе, скупая у них весь скотч, но безрезультатно. С каждым днём мораль всё больше падала, и Какавача проваливался в бездну отчаяния.

— Ребята?.. — отец показался в дверях. На его лице уже привычное, обречённое выражение… Но сегодня оно будто бы куда более бледное и измученное, чем обычно. Будто бы перед ними стоит уже даже не отец, а его привидение. В руках он держит лист бумаги. — Нам… письмо пришло. От мамы.

Дорогие мои, любимые. Мне очень жаль, что приходится сообщать об этом именно так. Простите меня.

И за то, что исчезла, тоже простите. Я знаю, это очень внезапно, но я не могла больше. Я терпела долго, невыносимо долго. Так долго, что забыла, кто я. И в какой-то момент меня просто переклинило: я поняла, что больше не смогу вернуться в этот дом.

Простите меня. Но я поняла, что, чтобы любить вас, я должна сначала вспомнить, каково это — любить себя. Пожалуйста, не вините себя и не ищите меня. Может быть, мы встретимся снова, когда я буду готова.

А до тех пор живите свои жизни и берегите друг друга. Вы — самое ценное, что у вас есть. И мне жаль, что я не смогла до конца быть частью этого.

До встречи,

Гаянэ

Отец поднимает глаза от листа. Наверное, именно с такого вида и придумали выражение «лица нет» — он и правда словно состарился на пять лет, пока читал. Щёки бледнели с каждым словом, слёзы падали на письмо, заставляя чернила течь бесформенными чёрными кляксами.

— Нет, это ещё не конец! — Мира вскакивает и выхватывает из его рук бумагу. — Вы посмотрите! Она ни разу не называет нас по имени! Не говорит ничего конкретного! Да это же просто одно большое доказательство тому, что её похитили! И виноват в этом грёбаный Самуэль, я точно знаю!

Какавача робко касается её руки. Он не смеет поднимать на неё глаза: не может. Он чувствует себя самым большим предателем, когда произносит это, но последние недели так сильно его измотали, что сил на отрицание не осталось — лишь бесконечная грусть пропитывала его. Наверное, так чувствуют себя люди, когда тонут: когда изнутри всё медленно заполняется водой, когда она просачивается туда, куда даже ты сам не достанешь. Когда жжётся и вытесняет всё, что было до этого. Когда жизнь с последними пузырьками покидает тело.

— Даже если это подставное письмо, они только его и ждут, чтобы закрыть дело, — влаги на слёзы в организме больше не осталось, он просто поверженно глядел в пол. — Мира, всё кончено. Это её почерк.

…

Дни сливаются воедино. Они бегут мимо друг друга, обгоняют ощущение времени и пространства. Большую часть времени Какавача проводит бесцельно шляясь по улицам города или до беспамятства напиваясь в барах. Он не может ходить на пары — пытался, правда. Но любая попытка сыграть заканчивается глухим провалом, а сидение в аудитории становится невыносимой пыткой. Стоит ему хоть на секунду погрузиться в свои мысли, сознание тут же начинают осаждать омерзительные образы их выпотрошенной семьи. Во всех смыслах.

С Мирой они практически не общаются — она в таком же состоянии, разве что не может себе позволить не ходить на работу, а потому всё ещё функционирует на самом базовом уровне. Но встречаться с братом ей так же трудно, как и ему самому: когда они рядом, коллективная грусть разлетается по комнате, как пары спирта, заполняет собой каждую пору и лишь сильнее давит на мозг.

Поэтому он просто предпочитает забыться. Каждый день он просыпается в холодном поту, редко когда удосуживается принять душ. Выискивает что-нибудь спиртное либо в своей заначке, либо в общем холодильнике — уже похер, что скажут сожители. Они безостановочно бухтят в общем чате, пытаются найти воришку, но каким-то образом Какаваче удаётся раз за разом избежать обнаружения, пусть он и не пытается особо.

После «завтрака» он обычно выходит из общаги и просто идёт. Куда — не важно. Зачастую даже не смотрит себе под ноги, позволяет машинам останавливаться в миллиметре от себя, когда переходит дорогу на красный, и молча выслушивает ругань от водителей, лишь изредка кивая. Глушит музыкой в наушниках все окружающие звуки и мысли и просто существует. Существует жалко, ничтожно, как существуют черви на дне океана: большую часть времени безвольно лежат, пока что-нибудь само не заплывёт к ним в рот.

Вот и сейчас он сидит за баром с абсолютно отрешённым выражением лица и залпом глушит шоты водки. Бармен кидает на него обеспокоенные взгляды, но Какавача нарочито пропускает мимо ушей любые его фразы, будто его и не существует вовсе. Он нужен только для того, чтобы наливать рефиллы — и точка. Иронично получилось: раньше он относился к алкоголю как к искусству, искренне интересовался его историей, вкусовыми качествами и тем, с чем его можно сочетать. Галлахер говорил, что у него самый настоящий талант миксовать немиксуемое. А вот теперь он сидит сгорбившись, глушит чистую водку, как сок, в таких количествах, что рецепторы почти перестали улавливать вкусы, и планирует отрубиться где-нибудь в подворотне по пути домой. Наверное, вот оно — дно.

Он сидит так час или два — сказать трудно. А может быть, все три? За окном уже глубокая ночь, бар почти полностью опустел. Голова абсолютно варёная после выпитого, но Какавача не чувствует в себе сил встать. Он уйдёт только тогда, когда его начнут за шкирку выкидывать — до тех пор хочется просто раствориться в атмосфере безнадёги и одиночества и забыть о той жизни, что ждёт за дверью. Жаль, что этот момент наступает быстрее, чем хотелось бы.

— Нам пора закрываться, — бармен кладёт перед ним на стол чек.

Какавача не глядя лезет в кошелек, начинает отсчитывать деньги… Вот чёрт. Ему не хватает. Причём не хватает крупной суммы — такой, какую он обычно зарабатывает за целую смену. Но он не ходил на работу уже почти месяц, и его накопления совершенно иссякли. Даже обидно: копить целый год, чтобы потом проебать всё за один ничтожный, короткий месяц… Он поднимает оробевший взгляд на бармена.