9. Imago (1/2)

Чёрная машина припарковывается возле подъезда Авантюрина. Салон приятно пахнет искусственной кожей и ненавязчивым освежителем воздуха с чайными нотами, сквозь тонированные окна пробивается слабое свечение мигающего уличного фонаря. Радио тихонько гудит какие-то трендовые песни, но за шумом помех разобрать их было почти нереально. Вся эта атмосфера была настолько успокаивающей, что Авантюрин сам не заметил, как разнежился и заснул, оперевшись лбом о стекло. Разбудило его лёгкое, почти невесомое касание до плеча.

— Приехали, — Бутхилл подождал немного, пока Авантюрин придёт в себя, а затем кивнул на бардачок. — Дай мне оттуда ручку и бумагу.

Протирая заспанные глаза кулаком, он полез на поиски. В бардачке, как следует из названия, царит самый настоящий хаос: он гремит от каждого движения одинокими старыми гильзами и собравшими на себя всю грязь мира леденцами в цветастых упаковках, наверное, с десяток телефонов разной степени потёртости мигают экранами, стоит их немного задеть, а в самом дальнем углу притаился пистолет. Авантюрин с трудом выискал среди всего этого хлама блокнот с ручкой и передал Бутхиллу, а сам принялся с интересом изучать звонилки.

Большинство из них были настолько старых моделей, что он видел их впервые: маленькие, с крошечными экранами и выпуклыми кнопками, их бы наверняка приняли в какой-нибудь музей допотопной техники за приличную сумму.

— Как ты в них не путаешься? — с искренним недоумением вопрошает он, натыкивая какую-то мелодию на цифрах.

— На опыте, — усмехается Бутхилл. — Тебе этот понравился? — он жестом просит передать ему трубку, на что Авантюрин пожимает плечами в ответ. «Понравился» — сильное слово в этом контексте. Ему скорее искренне было интересно посмотреть, на что способна эта реликвия. — Тогда на него и будешь звонить, — Бутхилл затыкает колпачок от ручки за ухо и небрежно начинает переписывать номер с экрана.

— О, ты левша? — Авантюрин внимательно следит за тем, как размашистые загогулины покрывают жёлтую бумажку.

— По принуждению, — собеседник шевелит пальцами железной руки. — Она слишком грубая для мелкой моторики. Зато не устает, не болит и не чувствует отдачи от оружия — очень удобно.

Авантюрин не сдерживается. Его «внутренняя Топаз» вылезает наружу, заставляя перехватить металлическую ладонь и начать изучать каждый шарнир и пластину. Спаяна она немного неопрятно, местами видны вмятины от шальных пуль, но сомнений нет — перед ним, определённо, последнее слово в кибернетике. Рука гладкая, без единой зазубрины и острого края, пальцы тонкие и даже почти аккуратные, шарниры податливые. Изнутри едва заметно проглядывается сияние светодиодов — настолько неприметное, что Авантюрин впервые его видит, пусть и сталкивался раньше с протезом и вплотную, и в темноте.

— И чего, вообще ничего ею не чувствуешь?

— Не, — хмыкает Бутхилл. — Методом проб и ошибок пришлось изучать её пределы, — Авантюрин съёживается. Страшно представить, как именно выглядели эти «пробы и ошибки». Хитман между тем протягивает ему бумажку с номером. — Вот. Не выходи завтра, дай Алмазу понять, что ты серьёзен. Если будет сильно доёбывать — кинь мне дозвон. Звонки я не беру, но приеду, как только смогу.

Авантюрин строит шутливо недовольную мину.

— То есть никакого мурчания в трубку перед сном мне не светит?

— А что, хочется? — посмеивается Бутхилл.

— Может быть чуть позже, — Авантюрин легонько щёлкает его по носу с тёплой улыбкой и выбирается из машины.

…

«Покажи ему, что ты серьёзен» — легко сказать. Хотя и сделать, наверное, тоже легко, но только для Бутхилла, который до зубов обвешан оружием и стукнут головой настолько сильно, что из неё со свистом вылетел инстинкт самосохранения. Авантюрину же неимоверных усилий стоило не пойти на работу на следующий день. Он шугался каждого шороха, почти не отходил от окна, из которого одним глазком мониторил происходящее на улице и безостановочно вертел в руках телефон от нервов. Но, к привеликому облегчению, к нему домой не нагрянули прихвостни Алмаза ни под вечер, ни с утра — даже обидно стало, что потратил весь выходной на нервы и так и не отдохнул.

Поэтому на следующий день было принято стратегическое решение выбраться в Золотой миг, чтобы не изводить изъеденное термитами паранойи сознание и дальше. Он причесался, оделся — хотел сначала напялить ту самую изумрудную рубашку, но передумал — мало ли, кто его может узнать, выцепил Топаз и, чуть ли не крестясь и читая молитвы, вышел из квартиры.

До остановки он шёл максимально непривычной, обходной дорогой. Сигонийские дворики встречали фирменным радушием: тут и там валялись тела, отличные от мёртвых лишь периодическим подёргиванием конечностей, закладки под трубами и скамьями было видно невооружённым глазом, переплетения старых, оборванных проводов с новыми почти не пропускали свет, скрывая вышеперечисленное безобразие от взгляда богов. И Авантюрину было некомфортно в этой среде — не вопреки, а как раз потому что он тут вырос и наизусть знал все «случайные» события и процент их появления в игре под названием «выживание в Сигонии». Но наткнуться на Алмаза казалось ещё страшнее.

Поэтому он выполз на остановку из подворотни, как крыса из канализационного люка — оглядываясь и пряча лицо под капюшоном и семеня своими лапками как можно поспешнее. В автобусе лишний раз не поднимал глаза, уткнулся в телефон и включил в наушниках музыку на всю громкость, чтобы доходчиво показать окружающим: не трогайте меня.

Топаз, ждавшая его на остановке в Золотом миге, даже не узнала его сначала и отшатнулась, но в итоге вынесла утешительный вердикт:

— Правильно делаешь, — кивнула она, когда Авантюрин объяснил ситуацию. — Давно пора показать Алмазу его место.

Судя по её рассказу, вчера последний действительно был в ярости, когда обнаружил, что не сможет открыть бар — Авантюрин оказался куда ценнее, чем сам мог себе представить. Без него заведение буквально не могло существовать, все причастные сыпались, как домино. Это придавало небывалой уверенности: Алмаз действительно рвал и метал, но так ничего и не сделал, что заставляло лишь сильнее проникнуться уважением к Бутхиллу и поблагодарить судьбу за то, что не попал на его плохую сторону.

И вот теперь они топчут лестничную площадку перед дверями Миры в нерешительности. Авантюрин, подобно спортсмену перед матчем, переминается с ноги на ногу, который раз расправляет плечи, прочищает горло. Разве что вслух не репетирует то, что скажет — перед Топаз было бы совсем неловко.

Последняя стоит тут же, оперевшись бёдрами на перила. Свою куртку она перекинула через руку — запарилась, пока ждала действий от Авантюрина, её белые волосы, забранные в два милейших коротеньких хвостика, распушились на концах, и теперь были похожи на неопрятные кисточки.

— Может, ещё погуляем? — вопрошает она. Предлагает не из раздражения, она просто искренне беспокоится за состояние Авантюрина — тот чуть ли не зубами стучит, настолько нервничает.

— Если выйдем, то назад уже не зайдём, — с решимостью в голосе отвечает Авантюрин, и это чистейшая правда. Ему неимоверных усилий стоило пойти наконец на встречу с сестрой — всё естество противилось и съёживалось от одной лишь мысли, но более удачного момента ему не представится. Так что либо сейчас, либо никогда — совесть съест его заживо за трусость.

Топаз тихонечко вздыхает.

— Я не верю, что твоя сестра настолько страшная.

Авантюрин нервно хихикает. Бояться в этой ситуации действительно надо не Миры, а собственной совести, которая беспрестанно гложет изнутри за каждую минуту нерешительности. Но и зайти страшно — придётся объяснять, почему пропал, где был, что делал… Придётся топить во лжи человека, которому меньше всего хочется врать.

Наконец он собирается с силами. Всё, хватит. Всё, что ему нужно сделать — это позвонить в дверь, а он панику разводит такую, будто на войну уходит. Аж самому с себя противно. За последнее время он видел столько дерьма, что очковать перед встречей с сестрой кажется банально нелогичным и тупым.

— Топаз, — он хмурится. — Скажи мне, что я ссыкло.

— Чего? — девушка непонимающе посмеивается.

— Скажи, что я бесхребетная слизь, и ты больше не будешь со мной общаться.

— Ты ёбу дал? — она подходит чуть ближе и хлопает по плечу. — Давай я просто сама позвоню.

— Не надо…

— Надо, — ухмыляется девушка. Она отталкивает Авантюрина от себя и уверенной походкой направляется к двери. — Как там её зовут? Мира? — она уже тянет руку к кнопке.

— Не-не-не! — Авантюрин кидается к ней так резко, будто кнопка на самом деле отвечает за запуск ядерных ракет, и от того, нажмёт ли Топаз на неё, зависит судьба мира. — Не нажимай! — он хватает подругу за запястье.

— Тогда сделай это сам, мать твою! — Топаз строит грозное выражение лица, а сама хихикает через слово. — Я даю тебе три секунды! Две! Одну!

— Агх! — Авантюрин отчаянно пытается перехватить её руки, тянущиеся к звонку.

— Господи, ну вам что, улицы мало, что ли?! — в дверном замке звонко щёлкает ключ, оба замирают, ошарашенные. — Если вы сейчас же не перестанете орать возле моей двери, я вас обоих!.. — Мира замирает, как вкопанная, стоит ей взглянуть на гостей, — …пришью.

Они молча смотрят друг на друга секунд десять, не в силах проронить ни слова. Мира одета в замызганную клетчатую пижаму, её волосы собраны в растрёпанную косу, которая спадает с плеча и щекочет кончиком проколотый пупок. На её лице застыло выражение искреннего возмущения, которое не в силах скрыть даже гель-маска, неопрятными комками лежащая на коже.

— Вот теперь… — выдыхает она тихо, — реально пришью.

Одним быстрым движением она хватает Авантюрина за нос и затаскивает в квартиру под его жалобные взвизги. Топаз глядит на это всё округлившимися в удивлении глазами.

— Видишь эту маску? — Мира тыкает на своё лицо, пока тянет брата мимо двери. — Она от морщин! Потому что я, блять, постарела от того, насколько переживала за твою тупую жопу! Сейчас ты встанешь на колени и будешь биться бо́шкой в пол, объясняя, где был, что делал и почему не отвечал!

Авантюрин лишь тихонечко пищит, но покорно следует за сестрой — нос всё ещё не до конца прошёл, и этот жест, пусть и заслуженный, приносит куда больше дискомфорта, чем Мира может себе представить. Конечно, она не стала бы выкидывать подобное, если б знала, но… некоторые вещи лучше оставить в тайне ради её же блага.

— Заходи, не стесняйся, — она переключается на доброжелательность по щелчку пальцев, когда обращается к застывшей в дверях Топаз. — Я его не убью, обещаю, — очаровательно улыбается. — Просто очень сильно покалечу.

Топаз в ответ посмеивается. Ей, кажется, забавно за этим наблюдать. Да Авантюрин и сам едва ли не ржёт сквозь боль. Разумеется, сестра до безумия рада его видеть и лишь номинально наказывает, так, для проформы. Через пару минут они уже будут друг у друга в объятиях, слёзно извиняясь и наперебой рассказывая, как друг по другу скучали.

— Ну! — Мира упирает руки в бока. — Оправдывайся!

Авантюрин строит виноватые глазки и складывает руки в молитвенном жесте.

— Прости меня, — выглядит он, наверное, нелепо и даже карикатурно, но говорит настолько искренне, насколько способен. — Я придурок.

— Не убедил, — язвительно цедит Мира, вздёргивая нос.

Он вздыхает.

— Мне правда жаль… Я должен был хотя бы поставить в известность, что не помер…

— О, я знала, что не помер, — она щурит глаза. — Я ж вижу, что ты в сеть заходишь, — Авантюрин отвечает на это лишь подавленным вздохом. Всё было именно так — у него не было желания исчезать или шифроваться, он просто… не был готов. — Думала, ты нашёл себе новую сестру — получше, покрасивее, подобрее, — она кивает на Топаз.

— Нет, конечно нет! — спешит реабилитироваться Авантюрин. — Я просто… — он мешкает. Разумеется, он разработал аж несколько версий того, что скажет, но под испепеляющим взглядом Миры все варианты начали казаться тупыми и неправдоподобными. Наверное, лучше будет просто сказать правду. Он вздыхает. — Я просто на такое дно опустился за эту осень… Боялся показаться тебе на глаза.

— Какавача… — во взгляде девушки промелькивает сочувствие, но оно быстро сменяется предыдущей решимостью. — Это дебилизм. Ты знаешь, я бы никогда не отказалась от тебя. Даже если бы ты человека грохнул, я бы до конца пыталась отстоять твою невиновность в суде.

Авантюрин лишь тихо крякает. Метко же она попала. Мира между тем распахивает руки для объятий:

— Ты — моя единственная семья, — она загребает брата в тёплые обнимашки. — Запомни: я не отвернусь от тебя ни за что на свете.

В её руках спокойно и уютно, и Авантюрин не выдерживает — с тихим всхлипом утыкается в её плечо, прижимает девушку к себе. Та нежно гладит его волосы, похлопывает по спине, по-матерински чмокает в макушку. Топаз издаёт умилённое «авв», глядя на это. Немного неловко вот так расклеиваться в её присутствии, но она, судя по выражению лица, совершенно не смущена. Как раз наоборот — наблюдает за этой сценой не мигая, точно за сериалом, и чуть ли не прижимает руки к груди, как старомодная дама при виде своего возлюбленного.

В какой-то мере хочется разреветься навзрыд, рассказать всё, что произошло, исповедаться и покаяться во всём содеянном… Но всё-таки ещё не время и не место. Всё это можно сделать постепенно, шаг за шагом. А пока ему достаточно просто того, что он смог взглянуть ей в глаза.

— Извини, что тебе пришлось наблюдать весь этот цирк, — посмеивается Мира, обращаясь к Топаз, но всё ещё не выпуская брата из своей хватки.

— О, всё в порядке! — та машет ладонями перед собой. — Я рада, что всё так хорошо кончилось!

— Тебя как зовут?

— Елена, — широко улыбается Топаз. — Можно просто Лена.

…

— Ой, время вы, конечно, такое себе выбрали… — Мира ни секунды не может усидеть на месте. Брата она запрягла сделать им троим кофе — сама не успевает. Она беспорядочно бегает из одной комнаты в другую, забывает, зачем пришла, и бежит обратно, только чтобы вспомнить на полпути. — Мне через полчаса уже надо быть на концерте, а я ещё даже не накрасилась.

— О, где играешь? — Авантюрин чуть ли не всовывает ей в руки кружку с эспрессо, и она глотает напиток быстро, как шот, чтобы сморщиться и вновь вернуться к поспешным сборам.

— В «Большом», — на её лице играет горделивая улыбка.

— О-о, поздравляю! — колкое жало обиды больно вонзается в сердце. Всего на секунду, но очень ощутимо — это он должен был играть с ней на большой сцене под взглядами сотен глаз. Но всё же по большей части он рад за Миру. Просто обидно, что их детская мечта была раздавлена гусеницами танка с громадной надписью «Алмаз» на боку.

— Во-от, а ты не верил! А я, между прочим, претендую на позицию первой скрипки! — она изо всех сил старается подавить рвущуюся наружу самодовольную улыбку, пока красит губы. — Осталось только к этому старому дебилу подмазаться…

— К какому старому дебилу? — Топаз нагрузили глажкой концертного платья, и теперь она участвует в беседе через раз — из коридора плохо слышно происходящее в спальне, и поэтому свои вопросы ей приходится чуть ли не выкрикивать.

Мира громко вздыхает. Ей явно не нравится эта тема, но смысла умалчивать о ней нет.

— Ну… — она собирается с мыслями. — Распорядитель нашего оркестра… Владимир Богомил — так его зовут. Может быть, слышал.

Авантюрин хмыкает. Как же, слышал… Мало того, что знал этого мужчину ещё в студенческие годы, — его имя не раз произносили преподы с таким благоговением, что чуть ли не в обморок падали — так ещё и был одним из постоянных в «Кандалах». Пил всегда «ОрОрат» кофейный, принципиально отказывался от табака и брал «Тарт с лососем». Клиентом он, может быть, был и неплохим — никогда не напивался до блёвыча, не устраивал разборки и не орал, но вот как человек производил на Авантюрина впечатление конченого мудака. Он был надменный, сосредоточенный на себе и до неприличия уверенный в собственной важности. Он ходил по бару с личиной короля прайда, чаевых почти не оставлял и закатывал глаза, если Авантюрин не выполнял его заказ сиюминутно.

— Знакомое имя.

— Ну вот… Когда я пришла, мне сразу сказали: если хочешь пробиться на ведущую роль, придётся поработать. В основном языком- Ау!

Авантюрин настолько был возмущён этой информацией, что случайно дёрнул расчёской колтун в её длинных пшеничного цвета волосах.

— Извини, пожалуйста, — коротко просит он, пока пальцы с остервенением сжимают рукоятку. — Этот урод домогается до тебя, что ли?

Сестра мотает головой.