Шуба (2/2)

***

На «Московском коньке» они заняли третье место.

Должны были быть четвёртыми с их прыжками, но судьи, видимо, не решились забрать медаль у Григорьевой. Сжалились. Баллов за представление дали почти как Масляковой с Петровым при чистых прокатах. Хотя Ленка упала в короткой. Саша проехал всё чисто в обеих программах, но своим красным накладкам он бы «пять−восемь» не ставил.

Журналистов пришло не так много, но все они возмущались, пока задавали вопросы. Один мужик напрямую спросил, считает ли Саша их бронзу заслуженной. За него Григорьева тогда что-то ответила.

Григорьева пообещала всем деньги через неделю, и Саша расстроился, что придётся брать из заначки доллары для Юлиного подарка. Он очень боялся испортить ей праздник. Он не представлял, чем можно было обрадовать ребёнка, который провёл свой десятый день рождения на похоронах матери. Точно не «Тетрисом». Но как будто без «Тетриса», кино и всего, что она захочет, будет совсем ужасно.

Он ехал в автобусе за город, в сторону кладбища. Юля была в школе. Бабушка зачем-то хотела её привезти, и Саша начал с ней спорить. Она вспылила опять и заплакала в трубку. Потом начала на него кричать. Она изначально была расстроена, потому что поехать с ним не могла, из-за гипса. Но Саша её «довёл», как она сказала.

Он пытался вспомнить, что нужно для торта, который мама делала на все праздники. Но даже если бы вспомнил, то не успел бы сделать такой же. Ему завтра снова нужно было в ЦСКА, Григорьева всем дала только один выходной. Он даже ещё не отпрашивался на среду. Боялся, что Григорьева не поймёт и откажет. Не сделает для него исключения. Но он точно не собирался тренироваться шестого числа. Он проведёт с сестрой целый день, даже если Григорьева его выгонит.

Иногда Саше очень хотелось, чтобы она его выгнала. Он бы тогда тоже тренировать пошёл. Времени бы стало больше. И сил. У них с Ленкой даже дипломы были из МГАФКи,<span class="footnote" id="fn_39726279_1"></span> хотя они заходили туда от силы три раза в год. Григорьева всё устраивала.

Саша вышел на остановке у въезда на кладбище. Он не был здесь почти год. Просто как-то не ездили. Трудно было.

Мама.

Он так редко её вспоминал. Сильно меньше, чем Диму. Мама была такая хорошая. Саша очень легко её отпустил. Она умерла в своей спальне ночью. С ней в комнате была бабушка — она уехала после похорон сразу. Куда-то в деревню в Архангельской области. Саша не видел потом её больше.

У них были очень хорошие отношения, замечательные. Они никогда не ругались и были близки. Он жалел только, что проводил много времени в ЦСКА, пока мог быть с ней. Но мама сама хотела, чтобы Саша катался. Иногда даже больше, чем он.

Ему было больно, но не так сильно, как когда умер Дима. С Димой у него так и осталась куча всего недосказанного, непонятного. А с мамой этого не было. С мамой он успел попрощаться. Перед ней Саше было не стыдно и не обидно. Её смерть его не терзала.

Он прошёл мимо ряда цветов и венков, которые продавали здесь, около церкви на въезде. Цветы у него уже были — он купил их около «Гастронома», специально съездил туда на автобусе. Мама часто сама себе покупала там пионы.

Саша подумал, что слишком легко оделся: было не ветрено, но будто почти морозно. До маминого с Димой участка было идти минут двадцать по кладбищу.

Он пошёл по дороге мимо старых крестов. Тут было очень шумно и людно, ему навстречу всё время кто-то шагал или ехал. Он посмотрел вдаль и увидел три катафалка в разных местах. И очень много машин. Он вспоминал маму и улыбался. Ей бы понравилась обстановка.

Саше было очень просто её вспоминать, радостно. Он легко про неё всем рассказывал, его это не смущало. Он боялся первое время, что его просто накрыть не успело, что потом придут слёзы и будет сложно, и он не сможет вставать с кровати на тренировки, как было с Димой. Но этого так и не было. Он с каждым днём вспоминал про неё всё легче и в какой-то момент вообще забыл, каково это — иметь мать.

Он зажал цветы под локтем и спрятал руки в карманах куртки. Участок был уже близко, но его не было видно из-за колонны машин на дороге. Там, около них, было очень шумно. Саша подходил ближе, и ему становилось видно и слышно, что у машин кто-то громко кричал женским голосом. Потом он заметил, что последней в колонне стояла голубая девятка. Потом он разглядел на ней Мишины номера.

У него опять что-то дёрнуло в голове.

Он хотел уже развернуться, а потом подумал, насколько вот это бы было глупо. Он пришёл к маме своей на могилу. Миша приехал к маме его на могилу. Мама умерла в одну конкретную дату — четвёртого ноября. Это было логично, что он приедет сегодня утром. Это Саша мог ехать в любое время, а Мише к часу опять надо было в ЦСКА. Господи.

Он подошёл ближе, стараясь не думать, зачем он сам вдруг решил поехать сюда так рано. Просто все же на кладбище ездят утром. Наверное.

Саша разглядел, что у машины стояли две женщины. Одна очень громко кричала, вторая жала её к своей белой шубе и успокаивала. Саша очень им позавидовал. Тоже хотел бы шубу себе сейчас. Он постоял около багажника девятки меньше минуты. Потом всё-таки обошёл её справа и наклонился к окну.

Миша сидел отклонившись на подголовник. У него прямо за левым стеклом кричали две бабы, а он упирался своим пустым взглядом в задник чёрного катафалка. Он не заметил, что Саша смотрел на него в окно. Он спокойно мог выехать через соседний квартал, но стоял и ждал, видимо, пока похороны закончатся.

Саша очень замёрз. И устал.

Он быстро открыл дверь и сел внутрь девятки. Печка в ней не работала, но было сильно теплее. Миша подскочил и уставился на него, как на мёртвого. Но не сказал ничего.

— Объезжай, — Саша показал головой назад.

Миша от него отвернулся. Порассматривал катафалк ещё какое-то время. Потом всё-таки сдал назад до ближайшего поворота. Поехал, куда было нужно, только совсем уж медленно. Саша успел отсчитать ему десять цветов из своих двадцати. Он заметил, что Миша с собой не привёз.

— На, — он протянул ему их, когда Миша остановился.

Миша посмотрел на цветы и взял молча. Саша вышел и стал его ждать. Мамина с Димой могилы были в первом ряду, у дороги. Саша шагнул за оградку и положил цветы. Его не колотило. Тут лежал его брат и мама. Он был максимально близко к своей семье. Отлично. Ему было здесь почти хорошо.

Саша услышал, что Миша захлопнул дверь за его спиной. Он обернулся, увидел, как Миша шёл с опущенной головой к нему. Остановился с ним рядом и посмотрел на два креста. Димин был сильно дороже и больше — его лично Гвоздь покупал.

Саша отвернулся и стал рассматривать мамино имя и годы жизни на белой табличке. Он прочитал их пятнадцать раз, а потом услышал, как Миша заплакал.

Саша поднял глаза.

У него хорошо получалось быть бодрым в такие моменты. Он заметил это давно, ещё пока мама лежала дома. Чем больше плакала бабушка, чем больше страдали другие, тем спокойнее он был сам. Легко быть спокойным на фоне людей в истерике.

Миша плакал долго, минут десять. Из колонны в соседнем квартале стали разъезжаться машины. Саша спокойно смотрел по сторонам, стучал зубами. Стал думать, поставить ли здесь скамейку, сажать ли цветы. У него не получалось сосредоточиться. Он пытался думать о маме, но из-за Мишиных всхлипов смотрел больше в сторону Диминого креста.

Вот так вот, лицом к лицу с тем, что от Димы теперь осталось, Саша чувствовал раздражение. На Мишу и даже на Диму. На Диму как будто больше. Он хмурился на его годы жизни. Увидел краем глаза, что Миша упал на колени и почему-то притих. Саша нахмурился ещё больше, сжался. Ему сейчас почти столько же, сколько Диме было. Чем надо думать, чтобы так умереть? Как можно было не понимать, до чего доведёт твоя водка с ларьками? Маму, Юлю и бабушку. Даже Мишу. Особенно Мишу.

Господи.

Он повернулся к нему и посмотрел вниз. Миша стоял на коленях, смотрел опять пустым взглядом на Димин крест. Саша думал уже сесть обратно в машину, но Миша заговорил:

— Это я. — Он развернул лицо к Саше и посмотрел снизу вверх.

И взгляд у него был не виноватый, а тоже уставший. Честный и умоляющий. Миша что-то просил у него глазами. Что-то недоброе, нехорошее, но просил. Не пытался сбежать своим взглядом.

Саша ни разу не слышал от него ничего подобного, но знал, что сейчас начнётся. Он не хотел это слушать. Он так по-детски обижался на Диму с Мишей, но он ведь всё понимал. Правда. Он был ведь не глупый.

— Это я…

Мудак. И один, и второй. Два мудака. Придурка.

— Не всё в этой стране происходит из-за тебя, Миша. Хватит.

Миша уронил голову и застонал, как Григорьева. Саша очень хотел, чтобы он куда-нибудь делся. Он боялся, что Миша что-нибудь снова скажет. Между ними было столько вещей, о которых он не хотел разговаривать. Он не знал, как со всем этим разобраться. Он очень устал.

— Посмотри на меня.

Саша надеялся, что Миша его послушает и поднимет голову сам. Что не нужно будет к нему прикасаться для этого. Миша замолчал снова. Поднял всё-таки. У него по щекам текли слёзы, и Саша зачем-то думал, что лицо у Миши должно быть тёплое. Даже горячее.

— Я прощаю тебя. Успокойся.

Очень легко, и правда. Только бы Миша всё понял правильно. Только бы правда исчез.

Миша свёл брови над мокрым взглядом. Замотал головой. Саше стало не по себе. Ему было холодно и обидно. Он не хотел говорить это всё. Он не обязан был успокаивать Мишу, прощать его — тем более. Он очень на него злился. Саша не знал, что с ним делать. Почему они сделали всё таким сложным? И Миша, и Дима, и мама с папой. Куда они все от него убежали? Зачем они его бросили?

Саше тоже стало тепло на щеках. Он наконец-то заплакал. Не так, как Миша, но всё равно. Стало теплее и легче. Он нормально не плакал с Диминых похорон.

Миша смотрел ему в лицо. Потом сделался очень серьёзным. Нахмурился очень сильно. Потом рассказал:

— Я убью Гвоздя. Потом сделаю всё что захочешь. Хочешь, я застрелюсь?

Саша дёрнул губами, слизнул свои слёзы. Мудак.

— Я ничего от тебя не хочу, — он ответил честно. Он не хотел ничего. Он уже тоже почти просил Мишу о чём-то.

Миша снова замотал головой. Саша вдохнул и перестал плакать. Согрел у себя в щеках свои руки. Успокоился тоже.

— Тебе кажется, — Миша ему не верил.

Саша посмотрел на него насмешливо. Ну раз кажется, то пусть кажется уже всё. Раз Миша стреляться собрался.

— Я с мужиками сплю, — Саша сказал, наблюдая, как Миша застыл на месте. — Они меня как девочку трахают, а мне нравится. Ты хочешь за это меня убить? Или чтоб я себя сам? Хочешь?

Миша раскрыл широко глаза, запрокинув голову на него. Ответил бесшумно, непонимающе:

— Нет. — Потом сказал громче: — Я хочу, чтоб ты жил.

Саша пожал плечами. Подумал, какая же Ленка дура. Умная, умная дура.

— Ну вот, — он развёл руками, — и я хочу, чтоб ты жил. Видишь, как это легко?

Миша молчал. Саша не знал, всё ли он правильно понял. Доступно ли Саша ему объяснил. Хватит ли Мише этого, чтобы куда-нибудь наконец-то деться. Подальше. Только нормально на этот раз.

Миша снова опустил голову и сказал очень тихо:

— Это я тебя таким сделал.

Господи, нихуя он не понял. И ладно. Саша придумает сам тогда, что ещё можно хотеть от Миши. Как ещё его можно простить. Так, чтобы он понял и успокоился. Чтобы потом в голове ничего не дёргало.

Саша посмотрел ещё раз на могилу мамы. И засмеялся. Ему по-настоящему стало смешно от Миши. От того, какой он был глупый. И пока что живой. Саша не плакал нормально с Диминых похорон. И вот так легко не смеялся — тоже.