Шуба (1/2)

— Ну, вот так лучше уже, — Григорьева приложила перо к Ленкиному рукаву. — Я Веронике сейчас скажу, пусть пришьёт. Раздевайся, Ленок.

Григорьева вышла из зала, и Ленка посмотрела на Сашу через отражение — они стояли в костюмах напротив зеркальной стены. Она вздохнула и подняла брови:

— Пиздец.

Саша развернулся к ней и посмотрел напрямую. Ленке сшили странное платье. Не то чтобы некрасивое, просто какое-то беспонтовое, хотя вроде с перьями и кружевами. На кружево Саша еле смотрел. Сразу вспоминал, как выкидывал свою скатерть. Но ладно Ленка — у неё хотя бы ноги были красивые.

Саша посмотрел обратно в зеркало, на себя. И подтвердил:

— Пиздец.

Григорьева с Вероникой Абрамовной захотели ему красные накладки на коньки до колен. И рубашку синюю с воротником «типа золото». Чтобы с подкладом Ленкиным сочеталось. В итоге Саша выглядел просто нелепо, а Ленка даже нормально, но вместе они смотрелись действительно как «пиздец».

Григорьева это тоже сегодня увидела, когда они попробовали проехать в костюмах короткую. Ругалась потом с Вероникой Абрамовной двадцать минут. Ехали-то причём хорошо: с Ленкиного вывиха прошло три недели, она даже чуть набрала в весе, пока Григорьева не нагружала. Выезды стали нормальными, на «Московский конёк» они шли с облегчённым набором прыжков в обеих программах. Были реальные шансы на призовые за третье место.

Вряд ли костюмы им будут мешать — в Москве-то как раз такое любили. Но как им это везти за границу, Саша не понимал. Он в принципе сомневался, что кто-то там знал про Пушкина.

— Зачем они вообще нам это поставили? — Ленка развернулась к нему спиной и показала пальцем себе за спину.

Саша стал расстёгивать пуговицу на её воротнике и засмотрелся ещё раз на перья. Представил, как одно из них выпадет прямо на лёд и их дисквалифицируют.

— Чтобы ты читать научилась.

Петля для пуговицы была очень маленькая, и Саша не мог никак её подцепить. Он услышал, что дверь открылась, и поднял голову перед собой, чтобы Веронике Абрамовне это сказать, но вместо неё в дверях стоял Миша. Он посмотрел испуганно Саше в лицо, а потом быстро отвёл свой взгляд, метнул его к шведской стенке, к матам в углу и к зеркалу. Остановил в итоге на Ленкиных стройных ногах.

У Саши в голове коротко дёрнуло что-то. Он почувствовал, как подскочил пульс. Не знал, от чего — волнения или злости. Знал только, что очень устал от этого ощущения. Оно его заебало сильно.

— Приветик, — Ленка помахала кружевным рукавом.

Миша ничего не ответил, только глаза опустил на секунду и снова поднял на неё.

Саша не понимал, как можно было так явно и так бесстыдно смотреть на кого-то. У Ленки почти не было юбки, и костюм закрывал только плечи. Саша знал наизусть все Ленкины мышцы и все суставы, определил бы её на ощупь. Поэтому знал, что Миша сейчас глядел туда, где под колготками у неё был странный изгиб бёдер. Странный, но не беспонтовый — красивый. Даже Саша мог это признать.

Он расстегнул пуговицу.

— Вы скоро закончите? — Миша не отводил никуда глаза. — У меня малышня щас придёт.

— Да всё уже, всё. — Ленка стала стягивать вниз рукав. Потом резко остановилась. — Кстати, как тебе? Мы вот считаем, что это пиздец.

Она сделала шаг в сторону зеркала и схватила Сашу за локоть, поставила рядом с собой. Обвела их широким жестом.

— Да нет, — Миша почесал себе шею и посмотрел наконец на её костюм. — Хорошо.

— А Саня? — Ленка похлопала Сашу по животу три раза.

Миша скосился на его рубашку, потом на накладки. Пожал плечами и опустил голову.

— Я в коридоре тогда подожду.

Саша прикрыл глаза. Он был злой из-за этих костюмов, из-за того, что «Московский конёк» стоял на второе и третье, а четвёртого ему нужно было на кладбище к маме. Из-за того, что пуговица долго расстёгивалась. Из-за того, что Григорьева с Вероникой не возвращались. Из-за того, что у Ленки были красивые ноги.

Он услышал голос Григорьевой из коридора и увидел, как Миша повернул туда голову. Вероника Абрамовна показалась в дверях, и Миша пропустил её внутрь, бросая ещё раз взгляд на Сашины красные «сапоги». Потом коротко улыбнулся Григорьевой, которая положила руку ему на грудь, пока заходила. Потом сразу вышел.

Саша глянул на Ленку — она смотрела на него пристально. Так внимательно, что не двигалась. Это пугало.

— Ты почему не раздетая до сих пор? — Григорьева нахмурилась, показав пальцем на Ленку.

Ленка оторвалась от его лица и стала снимать костюм. Саша вышел в коридор. Он обернулся по сторонам, но Миши не было уже видно, зайти куда-то успел. Спрятался.

Саша зашёл в свою раздевалку.

Мудак.

В последний раз они разговаривали тогда, когда Миша выкрутил ему руку. Саша сто раз уже пожалел, что вообще попытался с ним говорить о чём-то. Что пошёл на поводу у Григорьевой и сел к ним в машину. Что выгнал тогда Петрова и остался с Мишей вдвоём.

В целом после этого всё наладилось как-то само собой. Миша всё-таки смог разобраться с Григорьевой, и она уже пару недель ходила спокойная, сосредоточенная. Петров не купил Ленке чай по итогу, но вроде и не обиделся за то, как его выставили. Ленкина мама договорилась с какой-то тёткой, и она ждала Юлю на «разговор». Бабушка не истерила.

Всё было нормально. Только Миша теперь его избегал. Перестал с ним здороваться, не сидел больше в раздевалках, в столовку при них не совался. Саша нормально к этому относился сначала — говорить им, в общем-то, было не о чем. Он и сам планировал от него бегать, после того как тогда ему позвонил. Насчёт квартиры не приходили. Мишу больше не били и Саше не надо было бороться со своей жалостью в его сторону.

Даже руку Миша ему не сильно выкрутил тогда. И рука, и квартира, и Гвоздь, и дядя Володя, — всё закончилось без последствий, не считая Юлиных слёз. Вообще всё было нормально. Кроме того, что в тот день Саша уснул в четыре утра, пытаясь не думать о том, как Миша его скрутил. На скамейку коленом поставил. Нагнул.

С ним такого не делали очень давно. В последний раз это получилось с мужиком, с которым он познакомился в клубе специальном. Саше тогда понравилось. Ему нравилось, когда кто-то его так касался. Когда кто-то делал всё за него, когда ему не нужно было думать, как лечь и что делать. Но в клубы он выбирался редко, а Алёхин не мог делать так, как Саше хотелось, потому что по-настоящему брезговал. Он молчал и никогда не хватал его, не сжимал руками — кроме самого первого раза, в другой раздевалке. Даже в лицо ему не смотрел — трахал всегда со спины, одинаково.

Саша не помнил, когда у него был секс с кем-то, кто мог на него смотреть. Наверное, с тем же «дедом»<span class="footnote" id="fn_39726279_0"></span> из клуба.

Он должен был разозлиться. Он так ведь и сделал сначала — подумал, что Миша стремается с ним вот так вот, наедине. Потом посидел и подумал, что зря это ляпнул. Что Миша повода не давал так думать. Просто бесил его своим потерянным видом. Миша выглядел очень пустым и напуганным. Виноватым. Мёртвым.

Саша поэтому так вскипятился от Мишиных рук. Ему полегчало просто оттого, что Миша показал что-то кроме испуга и чувства вины. Это было как на кухне тогда. Просто увидеть, что он ещё что-то может. Не только молчать, убегать и каяться, а ударить. Схватить и сжать. Взять. Даже если самого Сашу. Поэтому это приятно. Да.

Нет.

Саша хотел бы думать, что у него просто был какой-то извращённый рефлекс по поводу раздевалки. Что он просто любил, когда его брали жёстко. Но он не любил. И теперь он боялся даже к себе прикасаться, как раньше — в душе или под одеялом, когда Юля точно уже спала. Потому что боялся подумать о чём-то не том. Потому что раньше у него такое было уже. Много, много, много раз.

И от этого Саша тоже устал. Он настолько загнал себя этими мыслями, что сам позвонил Алёхину три дня назад. Предложил им «поговорить». Только чтобы Алёхин с ним «разговаривал» тоже. Но Алёхин отнекивался, как обычно, и звал его «пидарасом». Саша не понимал, как вообще он мог его трахать с таким бардаком в голове.

Ленка зашла к нему в раздевалку переодетая. Села с ним на скамейку бедром к бедру. Им надо было идти на лёд, и Ленка активно разминала руки.

— За что ты его ненавидишь? — она спросила это спокойно, без шуток. Смотрела таким же внимательным взглядом, как в зале. Не двигалась больше.

Саша посмотрел на неё чуть удивившись. Не успел даже испугаться этого взгляда, напрячься, что Ленка заметила что-то в его взглядах на Мишу. Он ответил ей очень быстро, едва подумав. Настолько честно, что практически равнодушно.

— Я его не ненавижу.

Саша мог бы, и даже хотел, но точно не ненавидел Мишу. Это было для него очень понятно и просто. Он не хотел его видеть, не хотел разговаривать с ним. Не хотел о нём вспоминать и думать. Хотел, чтобы Миша уехал, сел или умер. Но он его не ненавидел.

За последние две недели Саша всё время пытался поймать его взглядом — проверить, что с ним. Саша смотрел в его сторону. Ему было очень страшно думать про Мишу, но смотреть на него было теперь легко. Он так и не нашёл в себе ужаса и отвращения. Он устало принял тот факт, что просто был зол на него. До сих пор по-детски обижен.

За всё, что случилось с Димой. За то, что Миша от них сбежал. За то, что он делал Саше больно и потом ходил со своим виноватым лицом. А когда делал не больно, ходил всё равно с таким же. Саша видел это лицо так много раз, что устал. Он знал, что Миша скоро опять исчезнет, и не собирался мучить себя чем-то большим, чем страхом подумать о Мише под одеялом. Или простым раздражением.

Саша знал, что был не в себе из-за маминой годовщины. И надумывал лишнего. Он думал, что с ними случилось за этот год. Сколько всего он на себя взял и не вынес. Он увидел, как Ленка открыла рот чтобы что-то спросить. Саша её перебил:

— Кстати.

— Что кстати? — Ленка переключилась.

Саша не знал, что теперь говорить, просто хотел сменить тему. Он посмотрел на Ленкины ноги и вспомнил их разговор до всего. Вздохнул.

— Что там Света твоя?

Ленка раскрыла глаза широко. Улыбнулась.

Саша решил, что уж это её отвлечёт. Что тогда она перестанет лезть к нему в голову и не станет ничего больше спрашивать. Не станет проявлять свою проницательность. Не станет предлагать ему то, что предлагала всегда во всех случаях. Послушать, поговорить, успокоиться, разобраться, подумать. И ещё, не дай бог, помириться.

Хотя Саша настолько устал во всей этой горячке проблем, что готов уже был. Точно не разговаривать снова — в это он наигрался уже со всеми. Ни разу в итоге не получилось.

Но вот если бы Миша был посмелее, если бы он хоть раз подошёл, как на выпускном, то Саша бы даже его простил. Вообще за всё. Если для того, чтобы Миша спокойно свалил, нужно было его простить, то Саша бы это сделал. Может, тогда бы они попрощались и Саша не думал бы больше, что все его бросили. Если бы Миша перестал смотреть на него умирающими глазами. Перестал бы всем своим видом показывать, как ему стыдно и неприятно с ним пересекаться. Если бы только он захотел, то Саша его бы простил. А потом никогда бы больше не видел.

— А она уезжала на месяц в Томск просто. Сейчас вот вернулась. Позвать? — Ленка выдернула его из своей головы.

Саша подумал ещё раз получше. На самом деле, ему не хотелось новых проблем. Он бы мог погулять с этой Светой, отвлечься. Но это будет неправильно. Плохо. Ещё хуже, чем то, что у него было с Мишей. Саша всегда считал это пиком своей неправильности.

— Не надо.

— Ладно, — Ленка решила не напирать. — Мы так-то в столовку хотели пойти, а ты убежал. Но я прощаю тебя, Саня. — Она перестала смотреть на него и встала.

Саша закатил глаза.

— Так я вроде не извинялся.

Ленка посмотрела на него снова внимательно. Сказала легко:

— А я всё равно прощаю. Здорово, да?