Он первый находит брата своего и говорит ему: мы нашли Мессию (1/2)

На другой день опять стоял Иоанн и двое из учеников его.

И, увидев идущего Иисуса, сказал: вот Агнец Божий.

Услышав от него сии слова, оба ученика пошли за Иисусом. <span class="footnote" id="fn_39479787_0"></span>

Через несколько месяцев.

Утренний свет мягко пробивался через витражи и играл на стенах церкви в такт ритму органа. Звук обволакивал всё помещение, гремя в ушах густотой и почти забивающей голову насыщенностью. Девушка еле могла различить слова священника — мысли дрожали на каждом повышении тона мелодии. Так скоро всю душу вытрясут.

Орган здесь чувствовался по-особенному: сливался с пространством, отскакивал от сводчатых потолков и смешивался с запахами ладана и холодного камня.

— Te igitur, clementissime Pater, per Iesum Christum Filium tuum, Dominum nostrum, supplices rogamus ac petimus...<span class="footnote" id="fn_39479787_1"></span> — монотонный голос доносится как из-под толщи воды. Скоро наступит причастие.

Сглатывая вязкую слюну, воспитанница тянется к вороту жёсткого тёмного сарафана, абсолютно безликого и такого же однообразного, как и вся имеющаяся одежда. Становится душно. Хочется выйти, выбежать на улицу и вдохнуть свежий, возвращающий трезвость разума воздух. Но в её ситуации можно лишь попытаться сдвинуть воротник, чтобы чувство удавки наконец ушло.

В церквях всегда было не по себе.

Она плавно осмотрела зал. Всё привычное. Такое же, как и год назад, и два. Каждое утро одно и то же место, те же декорации. Ряды деревянных скамеек, сидящие на них девушки — одинаковые, словно куклы. Пустой взгляд с намёком на раскаяние и смиренность у каждой, сложенные руки и губы, вторящие молитвам святого отца. Грешницы.

Каждая здесь должна отмаливать и трудиться. Работа и Бог. Бог и работа. Стирать руки в кровь, дабы иметь хоть каплю искупления к концу своей бесполезной жизни. А вот то, что все они здесь сдохнут, — Мариамна была уверена. Видела уже и пожилых женщин, увядающих от болезни, и молодых, не вернувшихся после родов. Никто о них даже не вспомнил.

Такого же конца не хотелось. Не тут. Что-то внутри царапалось, сопротивлялось вдолбленным догмам. И этот бунт не так давно вытек. Взорвался огненным протестом.

Она помнила сбивчивое дыхание, холодный ветер, нещадно треплющий волосы. Февраль. Зябко, особенно с едва доходящими до локтя рукавами одеяния. Воспитанница должна была знать, как добраться до города. Плевать, что пешком, плевать, что по грязи. И, может, нашла бы выход, если бы не чёртов дождь.

Мокро, не видно никаких знакомых ориентиров. Отчаяние саднило в горле так, что хотелось разодрать кожу и вырвать трахею собственными руками.

Тогда всё пошло не так. Будто что-то не хотело этого спонтанного, спланированного на эмоциях побега. Что-то посылало весьма чёткие мысли.

Не все дела окончены в приюте.

А вот какие дела... Непонятно.

Помнила и чужие прикосновения, как тащили силком обратно в здание. Отвратительно. Если бы во взгляде можно было прочесть грех, то висевший у матери-настоятельницы крест расплавился бы от количества гнева в тёмных омутах.

Бессилие, злоба, ярость.

Вынырнула из неприятных воспоминаний она из-за аккуратного прикосновения к руке. Анна, сидевшая рядом, осторожно кивнула головой, мол, поднимайся. У них были... неплохие отношения. И та знала о <s>ненависти</s> нелюбви Мариам к тактильным взаимодействиям, отчего и трогала осторожно, только при большой надобности.

Дабы не задерживать остальных, воспитанница осторожно встала, выходя из рядов. Пара шагов, отстранённый взгляд из-под тонких тёмных бровей. Рассматривала, как девушки одна за одной становятся на колени, опускаясь на причастную балюстраду. Скоро подошла и её очередь.

Тонкий слой ткани сарафана не смягчал жёсткие доски. Она старалась не смотреть вверх. На лицо, на руки священника. Иначе скрутит тошнотой.

— Corpus Christi.

— Amen. — голос глухой и тихий.

Хлеб на языке почти безвкусный. Пытаясь отгородиться от всего происходящего, механическими и выученными движениями уходит обратно на скамью и прикрывает глаза. В темноте хорошо. На миг можно забыть о светлых, мозолящих глаза стенах церкви. Представить, что это происходит не с ней. С кем-то другим. А её тело плескается в черноте, поддаваясь настроениям музыкального инструмента.

Орган продолжает играть уже намного тише, но его вой волнами отдаётся в каждой клеточке тела. До дрожи. Как напоминание о несбывшемся.

В голове рисуются образы старого потёртого пианино и такого же вида нотного сборника. Дома она могла позволить себе редкие перебирания клавиш, подбирание мелодии на слух и эксперименты. Всего этого лишилась пару лет назад. Почти три года прошло.

И теперь звук лишь закладывает уши, пробираясь к костям черепа, напоминая не о свободе мысли и творчества, а о гнетущей власти, сквозившей в каждой вибрации.

***

Завтрак был скромный, даже, можно сказать, доходящий до жадности. Стуча ложкой о бортики тарелки с жидкой кашей, Мариам проходилась взором по остальным. Особенно её интересовала Анна: та с напряжённым видом доедала порцию, запивая всё это водой. Её тугая коса лежала на спине, а зрачки бегали по узорам на длинном деревянном столе. Что-то было не так. Давно заметила... С того самого дня, как приезжали миряне. Кажется, это было около недели назад, в воскресенье. Спросить? Или не стоит, ведь та сама не выдержит молчания и расколется чуть позже?

<s>Подруга?</s> Нет, знакомая, не обращала на неё внимания, хотя обычно они переглядывались и Анна дарила ей ободряющую мелкую улыбку. Сама она никогда не пыталась тянуть губы в ответ. Только кивала, скрывая, что такие мелкие жесты помогали не утопиться в пучине однообразия и безнадёжности. Здесь нельзя было дружить. Да и разговаривать тоже. Можно было попробовать, но это если ты хотел получить несколько горящих ударов жестким ремнем.

Связь — всегда слабость, всегда брешь, в которую можно бить. А монахини это хорошо умели делать. Можно даже сказать, обладали призванием.

Ушей касался чужой голос — одна из девушек читала Библию, по прихоти сестёр, чтобы задавать настрой на весь день. Труд. Искупление. Грехи. И может быть эти строки заставят кого-нибудь работать усерднее, но самой Мариамне казалось, что такой монотонный тон может лишь усыпить не выспавшийся мозг.

Потом работа. Стирка, уборка. Жаркий ангар заставлял короткие волосы прилипать ко лбу, а руки гореть от перенапряжения. В нос били химикаты, глаза щипало по этой же причине.

Бесплатный труд. Надо же как-то искупать свою вину?

Вину за что?

За грех, за все порочные мысли, какие есть у блудниц. Так всегда говорили им. Вдалбливали в голову, заставляя верить. Нет, чувствовать себя оплотом грязи и ничтожности.

О, Милосердный Господи Иисусе, прости нам наши грехи, спаси нас от адского огня, забери все души на небеса и помоги особенно тем, кто больше всего нуждается в Твоём милосердии.

Стирая белые воротники священнослужителей, она не думала ни о чем, ни об искуплении, ни о работе. Монотонное действие, тонкий слух. Вдруг монахини скажут что-то полезное, новое? Нужна была зацепка. Хотя бы мелкая, чтобы понять, как удачнее сбежать. Но те лишь перекинулись парой фраз, совсем не связанных с тем, что хотелось услышать.

— Знаешь ли ты, сестра, что творилось во дворе?

— Я ещё не говорила ни с кем сегодня. — ровно ответила сидящая, лишь слегка повернув голову на голос.

— Ты всегда так, — покачала головой. Чёрная ткань головного убора качнулась. Затем женщина, понизив голос, продолжила. — Анна... она выступила против святого отца! Прямо перед ним, представляешь? Гадкие, гадкие слова говорила.

— Неужто всё так плохо? — светлые глаза всё же поднялись, цепкие и внимательные. — Матушка Агнес говорит, что в таких случаях нельзя позволять оставаться среди остальных. Может и грех навести на девушек.

— Вот и я так думаю, — монахиня горячо закивала. — Может увезут в лечебницу, чтобы больше не повторялось. А ведь раньше такая тихая была, прилежная. Кто бы мог подумать?

— Грех в тишине растёт, да мыслях. Вот и прорвался.

Мариам почувствовала толчок в бок. Это край большой корзины для белья задел её замерзший силуэт. Надо было продолжать работу. Надо. Но глаза метнулись к заканчивающим разговор сестрам. Увезут?

Она сглотнула, делая несколько шагов и просачиваясь сквозь других работающих. Взяла какую-то стопку вещей и подошла к остальным. Анна оступилась. Нужно ли предупредить? Помочь? Движения становились рваными и напряжёнными. В мыслях царило буйство предполагаемых действий. И настолько оно завлекло, что стирка выполнялась автоматически.

Пальцы краснели от горячей воды, в помещении было тихо — все молчали, слышалось лишь настойчивое журчание и скрип пакетов с порошком и солью.

После вечерней молитвы хотелось упасть на жёсткую кровать и больше никогда не просыпаться. Не знать, что когда откроешь глаза, увидишь деревянные балки и ещё кучу похожих спальных мест, с которых будут подниматься другие девушки. Не знать, что снова придётся идти жечь ладони или, стирая колени о мраморный пол, вымывать стены или... Или что угодно.

День за днём. И это не прекращалось.

Нужно было встать через несколько часов, после конца обхода монашек, и поговорить с Анной. За несколько лет выработалась привычка — просыпаться в ночной тиши хотя бы раз. И не важно, ломило ли мышцы после рабочего дня, не важно, насколько соображала голова.

И вот очередной подъём. Темно. В черепушке только шум и усталость, сковывающая тело. Но она заставила себя подняться. Голые ступни коснулись прохладного пола, заставив мурашки пробежаться по спине. Светлая, тонкая ночнушка от холода не спасала.

Взгляд метнулся к знакомой кровати, но та оказалась незаправленной и пустой. А где...?

Нахмурив тёмные брови, девушка подошла чуть ближе и убедилась в увиденном. Ну, идти тут особо некуда. Большое пространство было заставлено кроватями, несколько балок подпирали крышу, маленькое окно почти не виднелось из-за сделанной решетки, но слабый лунный свет всё же пробивался, мелькая на дощечках пятнами. Выйти можно было только в соседнюю комнату, там было несколько раковин и туалет.

А главная дверь заперта. Сёстры открывали её только утром, цокая щеколдой.

Найти Анну, сидевшую на полу под тусклыми лучами лампы, было как минимум неожиданно. Свет падал на её лицо так, что щёки казались впалыми, а тёмные круги под глазами — ещё глубже. Хотя, очевидно, той и не могло быть хорошо после сегодняшней ситуации. Подумав об этом, Мариамна присела рядом. В комнате повисла странная тишина. Никогда не было понятно, что делать в случае чужих слёз. Внутренности спирало неловкостью, а в голове только и делали, что летали вопросы. Надо что-то сказать? Предложить? Помочь? Перебирая ткани ночнушки, всё же глухо произнесла:

— Тебе плохо? — Взор, почти чёрный и хваткий, прошёлся по скрюченной фигурке.

— Я... — Она подняла голову, то ли всхлипнув, то ли вздохнув. — Я всегда была верна Богу, всегда старалась быть полезной, такой, как нужно. И думала, мне воздастся за труд и молитвы. Хоть каплю! Хоть что-то, кроме…

Речь лилась сбивчиво, как несуразный поток мыслей. А воспитанница слегка покачивалась из стороны в сторону, будто в такт неслышимому ритму и в надежде на успокоение.

Живот что-то неприятно скручивало. Мариам понимала без слов. Уже знала. Видела ту в последние дни — зрачки, бегающие по столу, напряжённые движения, взгляд, отводимый от любого мужчины. Да и слухи ходили. Осознание заставляло сцепить зубы и замереть от разрушающих эмоций. Злость, боль, чувствующаяся как наяву. Отвращение. Но не к ней. К себе. Слишком знакомо.

— Тебя тронули, да? — Вопрос вышел больше глухим и пустым, чем волнительным.

Анна вздрогнула, но не отрицала. Лишь сильнее прижала колени к груди.

— Это не твоя вина, — прозвучало твёрдо, но будто бы не дошло до адресата.

— Нет, моя, — резко выдохнула девушка, вцепляясь в ткань своей ночной рубашки так, словно от этого зависела жизнь. — Я должна была сказать, не позволить, должна была уйти, должна была… должна была…

Повисло молчание. Внутри горело гневом и жалостью. Но как это выражать, воспитанница не знала. В приюте никогда не разрешалось показывать себя. Ведь врага нужно возлюбить, да обратить к нему другую щеку. Смиренно и прощающе. Но разве растворится кипящий в крови бунт?

Подавляя тошноту, она дождалась следующих обрывистых фраз.

— Он говорил так красиво. Что я особенная, что я — свет. Что святые тоже страдали, и это — мой путь. Что боль — это очищение. — Она хрипло хмыкнула, но звук вышел рваным и пустым. — И ведь я ему верила. Даже когда было больно. Даже когда стало мерзко. Я думала… Я думала, может, Бог испытывает меня? Но…

Её плечи задрожали.

Мариам не знала, что сказать. Только нервно постукивала по своей шее, а потом и вовсе впилась пальцами в кожу. Только бы не вырвалась какая-то реакция из всей той смеси, что бурлила внутри. Она желала смерти всем тем, кто поступал так. Чтоб они гнили в земле, испытывали страдания в аду. Но разве сбудется? Разве может Бог исполнить желание, полное злых помыслов? <s>Разве может Бог простить этим иродам грех, наполненный такими помыслами?</s>

Что бы тогда хотела услышать она? Что? ЧТО? Простого прикосновения бы хватило, лёгкого объятия. Ведь Анна всегда хотела быть нужной, быть принятой. Это читалось в каждом мягком взгляде глаз, тлеющих надеждой, в каждой улыбке от похвалы.

Но нет. Нет. Она не может дать таких утешений.

— Должно же быть иначе. Должно. Мне говорили... — продолжила, теперь чуть громче, горько. — Что если кто-то молвит о Боге, значит, за ним нужно следовать? Я ведь... Я ведь следовала.

— Может, в этом и вся их сила, — наконец выговорила Мариам. — В словах. Они говорят, и ты им веришь. Они говорят, и ты уже не можешь сказать «нет». Они говорят, и ты остаёшься, даже когда тебе нужно уходить.

Вновь повисла тишина, наполненная странными сомнениями. Сомнениями, которые выбивались из них каждый день. Но никуда в конечном итоге не исчезали.

— Я пыталась бежать, ты знаешь, — воспитанница вздохнула, проводя рукой по коротким волосам. За несколько месяцев уже успели отрасти, но теперь были странного рода тёмной прической, на грани со взбалмошностью. — И они постригли. Чтобы сбить гордость и заставить верить каждой их фразе.

— У них получилось? — Собеседница чуть повернулась к ней, тугая коса коснулась деревянной вагонки. В глазах мелькнуло что-то — не то зависть, не то восхищение.

— Нет.

Девушка провела языком по пересохшим губам. Теперь или никогда. Не для этого она разве искала знакомую?

— Ты знаешь, что с тобой будет?

Анна медленно повернула голову.

— Что?

— Они хотят тебя убрать.

Лёгкое моргание, недоумение. Широкие брови едва заметно ползут вверх.

— Куда?

— В клинику для...

— Нет. — Мотает головой так, что пару невесомых прядей выбиваются из прически.

— Да.

— Ты просто… — Собеседница сглотнула, быстро заговорив. — Ты злишься. Думаешь, что они такие, но они не такие. Они не могут. Они знают, что я…

— Ты им мешаешь.