Предисловие. Идите за Мною, и Я сделаю вас ловцами человеков. (1/2)

Ирландия. Корк. 1962 год.

Трезвитесь, бодрствуйте, потому

что противник ваш диавол ходит,

как рыкающий лев, ища кого поглотить;

Противостойте ему твердою верою, зная,

что такие же страдания случаются и с

братьями вашими в мире.<span class="footnote" id="fn_39370340_0"></span>

Заходить с улицы, где серый вечерний дождь напоминал о капризной погоде Корка, в тёплую церковь было приятно. Сквозь приоткрытую массивную дверь пробирался свет уличных фонарей. Быстрый сквозняк пролетел по полам притвора, занося с собой тонкий аромат городской сырости.

— Зашёл чистым, чистым и уйду. — шепчет себе под нос вошедший.

Тишина. Почти полная. Лишь молитвенный ропот, быстрые движения губ разгоняют плотный воздух внутри помещения. Окуная пальцы в воду, он перекрещивается почти как принято. Только в последний момент скидывает незамысловатый крест, уводя руку через плечо. Оглядывается и чувствует себя весьма комфортно в этой небольшой церквушке.

Перед ним выстелена дорожка, по бокам деревянные, угловатые скамьи, на которых можно заметить несколько человек. Они ждут своей исповеди. Сегодня прихожан было меньше, чем обычно, да и день уже начинал клониться к завершению.

Лёгкими шагами парень подходит ближе, внутри всё бушует и прыгает, метаясь загнанным кроликом по пространству тела. Бесы то ли рвались сюда, то ли бесились от текущих речей и едкого запаха ладана. Не поймешь этих созданий.

Одергивая высокий ворот неприметной рубашки, он вглядывается в дёргающееся пламя мелких свечей. Те на специальной подставке располагаются, отдавая тёплые блики статуе Христа чуть позади. Потом переводит взгляд на мужчину подле этого сооружения. Приличный, выглаженный, в угольно-сером костюме, с едва заметной щетиной.

Ну зажрался, смотреть тошно. Давай, блять, его бери. Отсыпем себе удачливости на пару веков вперед.

Пока подходит вперёд и тянет руку к коробке с не зажжёнными свечами, около конфессионала<span class="footnote" id="fn_39370340_1"></span> раздаётся шумиха. Сначала тихие пререкания, а потом чуть ли не шипение. Когда Череватый оглядывается, то видит только, как две женщины удаляются, ведя под руки девчонку. Монахини в длинных чёрных хабитах. Что-то говорят той строго, пресекая сопротивления лишь острым, почти режущим взглядом. Он не видит глаз протестующей, только тёмное, словно смешанное с грязью платье и странного рода стрижку. Короткую, рваную. По спине пробегает что-то липкое и булькающее. Как вязкая гуща знакомой тьмы. Бес внутри хихикает, и голову пронзает вспышка боли, словно тот крутит кувырки в его мыслях.

Сколько в церквушках паршивцев. И ходят ведь, молятся. Лучше б на кладбище прибежали, кровушки отлили, покормили. Бездари ебаные. Так и сожрёт её помощничек.

Сила всё не унимается, мешая заниматься своими делами. Влад вздыхает, отводя взор от выхода. Мало что ли бесноватых ходит? Да он пока по Европе колесил, столько навидáлся. Вовек не забудет. Какие-то девицы с подселенцами явно не стоят того, чтобы заострять на них внимание. Мужчина рядом с ним заканчивает негромкую молитву. Голос в голове взрывается, рыча резко и хрипло громкое:

Сука, делом займись. Не хуйнёй страдать пришли.

И этот приказ, словно у самого уха шепчется, а диктующий силуэт оседает тёмным сгустком на плечо. Но в то же время шипение въедается в сами кости. Колеблется, вибрирует по всей черепушке так… Будто сущность звенит в башке церковным набатом.

Парень кривится, да уже хочет рот открыть, попросить великодушного человека по соседству поделиться огоньком свечи. Но процесс прерывает громкий, особенно для этого места, вскрик. Весь настрой тут же сбивается, рассыпаясь раздражением по венам. Оглядывается.

Монашка падает пред алтарем, чёрное одеяние сбивается, цепляясь за небольшой выступ.

— Я слышу, слышу голос Господа, — хрипит, раскрывая глаза и оглядываясь на других сестёр. Те подходят с заметным волнением в глазах, пытаются уговорить её встать и отряхнуться. — Я всю жизнь ему посвятила, молилась и угождала всегда. Я достойна услышать, прозреть.

Женщина бормотала, и на её старом лице перекатывались морщины. Всё доказывала и доказывала, а стоящие вокруг не знали, что и делать с этим откровением.

Священнослужители прерывать исповедь не могли.

— И во снах ко мне приходят святые. Всё говорят и говорят. Это послание, наверняка предзнаменование!

— Сестра, успокойся, встань с колен. — Приговаривала другая.

В голове у чернокнижника загремело, затрепыхало насмешливым гулом.

Ну и цирк уродов, ты погляди! Возгордилась, падаль облаченная. Да у неё на шее наши сидят, да в уши хуйню заливают!

Бог с ней разговаривает! Святая, ёбанный рот.

А старая не унимается, пытаясь описать видение и чуть ли не ползает по жесткому ковру.

Эх, хер с ним, с крадником.

Череватый делает шаг вперёд, машинально поправляя небольшой шарф — тот не особо греет, но успешно скрывает часть шеи с наколотым кадуцеем. В таком набожном обществе только и приходится извращаться, чтоб не попасть под ненависть католиков.

На него устремляются несколько пар глаз. От незнания, что со всем этим делать, они даже позволяют неожиданной надежде проискрить в их радужке.

— Я Владислав, много путешествовал по Ирландии и изучал местные монастырские каноны, — говорит остальным мягко и словно знающе. Обманчиво ласково. — Я стараюсь помогать тем, кому могу, ведь быть надо милосердными, как Отец ваш милосерд.

Бес внутри хохотал, как прокажённый, а на лицах, которые были видны среди черной вуали, застыл не потаённый интерес. Все замерли и стало неожиданно тихо. Пару секунд присутствующие переглядывались нервно, посматривали на других прихожан — лишь бы тревогу не забили.

Девушка чуть пониже, с округлыми чертами лица, всматривается в него, слыша твёрдый акцент, а потом тревожно утверждает:

— Вы не местный.

— Нет. Но вера едина для всех, — он зажигает свечу. — Мои молитвы могут звучать непривычно, но, если позволите, я попробую подарить сестре спокойствие.

Молчание. Их лица напряжённо скованны, но кто-то всё же задает вопрос:

— Вам ведомы другие молитвы?

— Я изучал ранние латинские тексты. Они сложнее, чем современные, но… более близки мне по духу. — Чуть склонив голову, Влад проскользил тёмным взором по ним всем. Ниже продолжала метаться служительница церкви, беспокойно рассматривая распятие, висевшее чуть дальше алтаря.

Рядом стоящая женщина перекрещивается, раскрывая губы для тихих фраз самой себе, потом шепчет:

— Сестра Тереза снова слышит голоса. Говорит, Господь ей велит молиться так и передавать слова.