Он первый находит брата своего и говорит ему: мы нашли Мессию (2/2)

— Нет! — В голосе мелькнуло нечто похожее на панику. — Я не сумасшедшая!

Мариамна чувствовала, как едкое раздражение медленно уступает место усталости. Так сложно поверить? Сложно понять?

— Они просто ждут, когда можно будет избавиться от тебя.

Анна покачала головой, быстро и нервно.

— Нет, они дадут искупить грехи, простят, как Отец наш прощает всех.

Девушка скривилась, и они снова замолчали. Лампочка мигала, в редкой темноте слышалось любое движение.

— Я не могу уйти, понимаешь? Сбежать, как ты.

— Можешь.

— Не могу.

Она дышала тихо, ровно, но слишком быстро.

Переубеждать больше не хотелось. Это было бесполезно. Также, как и в разговорах с матерью и с сестрой. Воспитанница просто откинулась на спину, уставившись в дряхлый потолок.

И тогда Анна тихо, почти беззвучно, начала напевать.

Мотив был знакомый и вызубренный. Он звучал в церкви, в те редкие мгновения, когда молитвы несли умиротворение, а не страх.

— Agnus Dei qui tollis peccata mundi...<span class="footnote" id="fn_39479787_2"></span>

Музыка, пение — то, что всегда их объединяло, пусть и сейчас слова оставались на языке горечью. Но в этом был порыв, в этом было выражение своего творческого «Я». Тихие мотивы радовали душу.

— Miserere nobis.<span class="footnote" id="fn_39479787_3"></span> — Глухими постукиваниями Мариам отбивала ритм о поверхность дерева.

Воздух пропитался тоской, тяжестью и предвкушением чего-то неизбежного. Того, что даже молитвой не вытравишь.

***

Утро началось не с поспешных хлопков и веления быстрее подниматься. Сонную тревожную дымку развеяли сначала разговоры, а потом и крики. Голова трещала от резких звуков, перед глазами плыло от недостатка отдыха и чьих-то резких движений.

— Я не сумасшедшая! Я не пойду!

Мариамна разлепила веки, поднимаясь на локтях. От резкого движения и обстановки по венам прокатился жар. Что происходит?

Лучи рассветного солнца подсвечивали центр комнаты.

Анна.

Двое мужчин в белесой униформе держали её за руки. Крепко, утягивая за дверь. Настоятельница, скорчив морщинистое лицо, всё приговаривала:

— Не кричи, Анна. Тебе там помогут, всё будет хорошо. Так лучше для всех.

Матушка Агнес словно тёмной тенью огораживала воспитанницу от пристальных взглядов других. Её фразы должны были звучать убедительно, взволнованно, но всё, что могли — отдавать равнодушием. В этой наигранности и сияла жестокость. В этом «лучше для всех» не было Анны.

— Пожалуйста! Я больше не буду! Я буду слушаться! — В её голосе лишь сдавленные рыдания, он срывался, становился высоким, как у маленькой девочки, в истерике выпрашивающей прощение.

Но прощения не будет.

Девушка не могла свести взгляда. Знакомое столько лет лицо было бледным, белее, чем самая выстиранная простыня. Каштановые волосы выбились из косы, в глазах стоял такой страх, что не подделать.

И именно этот искрящий ужас вцепился Мариам в горло ледяными пальцами.

Если бы ты была чуть слабее, оказалась бы там же.

Она ощущала, как хаотичные мысли заползали под кожу, вытесняли остатки сна. Как пальцы начинали подрагивать. Так легко, так просто. Одно слово, срыв — и ты уже не человек, а препятствие, ошибка, которую нужно извести. Как очередное пятно на одежде. Если слишком громко кричать, если открыто ненавидеть — от тебя избавятся. И это будет концом.

Голова закружилась, но воспитанница не могла позволить ни вздоха, ни лишнего движения. Видеть всё это было невыносимо.

Когда их взгляды с Анной встретились, маска дала трещину. В радужке вспыхнул страх. За себя, за неё. Тонкие запястья той всё ещё дрожали в хватке мужчин, но работники уже не старались усмирять её – просто несли прочь, как раздражающую вещь.

— Нет! Нет! Мариам!

Все испуганные взгляды остальных тут же осели на её скованной фигуре. Горло сдавило. Нельзя ничего делать, нельзя возражать, реагировать. Взор второй сестры тоже прошелся по ней. Наверняка искала реакцию. Проверяла. Чтобы потом сделать ещё хуже.

Она отвернулась, и это стоило огромных усилий, ведь конечности вдруг перестали слушаться. Больше не смотрела в лицо подруги, только раз за разом обводила зрачками узор одеяла. В ушах звенели крики. Наставления монахинь. Отдала бы всё, чтобы не слышать стуки, попытки воспитанницы ухватиться за косяк или балку.

— Может, стоило подождать? — Шёпот сестры Елены сливается с гулом.

— Господь не любит промедлений. — Качает головой матушка, проходя вперёд.

— Завтра Владислав обещал прибыть, может, успокоил бы и её? — Всё не отстает молодая, шагая вслед. — Вы же помните как с сестрой Терезой обошлось?

Через несколько секунд чёрные облачения испарились из комнаты, оставляя после себя только стук закрытой двери. Фразы перестали быть слышны.

В спальне повисла тишина. Тяжёлая и скованная. Глотку сразу залепило духотой. Лишь частое дыхание девочек, сжатых под одеялами, выдавало, что в помещении есть кто-то живой.

Девушка понимала: никто не скажет ни слова. Как и она сама.

Сердце глухо билось где-то в голове. Только через пару минут смогла лечь обратно. Не закрывая глаз.

Раньше казалось, что чем сильнее показывается протест, тем больше доказательств её силы. Факта, что они не смогли раскрошить личность. Но теперь? Нет. Теперь она видела всё по-другому.

Побег не может быть спонтанным. Он должен быть правильным. Разработанным. Выстроенным так, чтобы никто ничего не заподозрил, пока не станет слишком поздно. Иначе её ждет незавидная судьба.

Анна сделала неверный шаг. И теперь...

Воспоминания о пропитанных ужасом глазах вертелись раз за разом. Анна хотела сблизиться, хотела доказать свою небесполезность. Только бы от неё не отказались, как сделала мать, как сделали близкие.

Но Мариамна даже не вступилась. Отвернулась. Подобно остальным.

Это понимание заставило погрязнуть в оправданиях. Анна была слаба и доверчива. Какой конец её мог ждать? Только такой. И не важно, кто был бы рядом с ней.

Нельзя нуждаться в других. Это лишь разрушит жизнь.

Не слушая чужие перешёптывания, воспитанница крепче сжала кулаки. Прижалась к подушке.

***

Некий Владислав действительно прибыл на следующий день. Наказаний за разговоры во время работы стало больше. Все то и дело шептались. Кто это? Зачем приехал? Не священник, а людям помогает. Не чудо ли?

После недавнего происшествия воспитанница замолчала. Была в стороне от тайных переговоров, надежд. Только рассматривала этого... «чудотворца». Вид важный, лицо наигранно доброжелательное. Небось мирянин, да поступает также. Говорит о святости, а потом... Кожу пробрала дрожь.

Руки, вцепившись в старую тряпку, оттирали оконную раму в коридоре. В длинном помещении трудились многие. Кто полы моет, кто стены, кто лестницы. Каждый сантиметр и уголок, пока кожа не начнёт саднить, а пальцы стираться. Глухие шаги раздались где-то около дверей. Девушка позволила себе обернуться ненадолго.

Мужчина... Да какой мужчина, слишком молод этот проповедник. Высок да строен, на всех смотрел с оттенком вежливого интереса из-под густых бровей. И как с таким взором за святого можно принять? Тёмный, пробирающий до кости. Рядом с ним семенила матушка Агата. До ушей долетал спокойный разговор.

— Перед обедом? Да, я думаю, мы могли бы выделить время. — задумчиво нахмурилась женщина.

— Благодарю. — Лишь учтиво кивнул.

— Вы сможете начать завтра? Одна из девушек в последнее время совсем беспокойна. Господь должен принять её молитвы и раскаяние.

— Конечно, сестра Агата.

Они ступают по вымытому полу, подходя к лестницам. От неверия хотелось скривиться, но эмоции, как и всегда, пришлось сдержать за сцепленными зубами. Зачем им проводник между молитвой и Богом?

Дни шли. Веяло чем-то странным. Всё больше девушек «раскаивались» на встречах с Владиславом, всё больше начинали работать, а не роптать о тяжелой судьбе. Приют словно погрузился в склизкую массу, заставляющую делать всё, как приказали. Не было теперь попыток побегов, криков и эмоциональных накалов. Многие, как в сон провалились.

А монахини сверкали от радости. Как молитва даёт смиренность! Как настоящая вера укрепляет уверенность в пути! Путь искоренения греха, труда и службы.

Это пугало. До сжатых пальцев в кулаках и молчания. Лишь бы не взорваться и не попасть на такой «сеанс». Она не верила, что правильные слова заставляют прозреть, принять за истину слова сестёр. Тех, кто ремнём оставляет красные полосы на спине, а руками наносит синяки. Тех, кто говорит, что это их дорога и надо её пройти, усвоить урок.

— Я действительно не горюю по матушке.

В тишине спальни раздавалось два голоса. Несмотря на усталость и боль в ногах, Мариам уснуть не могла. Прикрыла глаза и металась в своих мыслях. О том, как избавиться от защёлки на двери, о том, как можно забрать ключи под покровом ночи. Сменить одежду? Наверняка нужно, а то найдут и обратно приволокут. Что-то ещё, ещё будто бы надо...

Месть.

Мысль, как чужая, пронеслась в сознании. Девушка тряхнула головой. Не нужно грех на душу брать. Как бы сильно не хотелось, лучше уйти свободной, чем испачканной ещё больше.

— Правда? Тебе тоже помогло? Лёгкость в груди такая? — шептала низкая, рыжая девчушка, укутавшись в одеяло. Ей и тринадцати лет ещё не было.

— Да, я теперь понимаю, куда путь Господень ведёт. Не нужно за старое цепляться, как матушка Агнес говорила. Всё это нас тяготит и мешает грех искупить.

Воспитанницу от таких разговоров передернуло.

Ей успешно удавалось избегать такого влияния ещё несколько дней, но когда перед ней появились дверцы конфессионала, она поняла, что это крах. Исповедаться перед монахинями было легко, привычно. Но здесь нет. Только не тут. Всё внутри скрутило, а тело замерло. В ушах гремел едва различимый хор. Хотелось умолять, падая на колени, и царапаться о резные рамы, лишь бы не заводили вновь.

— Ну, хватит противиться, Мариамна. Глупости не вытворяй. — Одна из монахинь подтолкнула её в спину, строго проворчав. Это было не предложение, это был приказ.

— Нет, я не пойду. — Проговорила девушка сквозь зубы. Сжала ладони. Между священником и наказанием она выбрала второе. Как банально.

Пальцы монахини вонзились в плечо, сжав его с силой, от которой зубы свело.

— Вновь непокорность? — Тонкие губы той дрогнули, но взгляд остался пустым, полным выученной холодности.

И снова тот же путь. Коридоры, затхлый кабинет настоятельницы. Жгучая боль в плечах, в руках. Со свистом рассекая воздух, кожаный ремень оставлял следы. Лучше, когда знаешь чего ждать — после звука идёт удар, саднящая пульсация, смешивающаяся с предыдущими. Словно огонь полыхает на коже. Но это привычнее, чем неизвестность, привычнее, чем удушающий страх в мелкой кабинке.

Губы дрожали, дыхание сбилось.

Пальцы тряслись, когда её привели в странную комнату. Она не сразу поняла, где находится. Не связала между собой события. Прийти в себя помог звук закрывающейся двери.

Помещение было небольшое, пропитанное ароматом воска, ладаном... Что-то в его нотах было странным. Землистый запах всё равно проникал в нос. Но откуда ему тут взяться?

На деревянном столе — икона.

Сначала воспитанница даже не заметила его. Хоть и знала, головой понимала, к кому привели. Он стоял у стены рядом с окном и поглядывал в даль. Облачённый в свою строгую одежду не выглядел раздражённым или уставшим. Только странно собранным, как пианист перед исследованием новой мелодии. От силуэта веяло любопытством.

Стоп. Окна. Девушка нахмурилась и попыталась скрепить руки меж собой, чтоб не выдавать дрожи. На раме не было решёток. Не единой. Только створки и голубое, ясное небо за ними. Картина настолько удивила, что она замерла, так и не произнеся ни слова. Полезный факт.

— Исповедь — важный процесс очищения души. Искупления и осознания грехов. — Ровный тон разорвал тишину, как игла, вошедшая в ткань.

Слышался акцент, такой отдалённо знакомый, будто подобное уже встречалось. Вместо певучего английского проскальзывали низкие ноты, твёрдые буквы. Она медленно перевела взор на говорящего. Глаза в глаза. По спине прошла дрожь. Наблюдать со стороны было проще. Подмечать тот факт, что парень не глядит на других слишком долго, часто при монахинях опускает взгляд, было проще. Понять, почему он это делает, было жутко.

Воспитанницы шептались, что Владислав умеет видеть то, что скрыто внутри.

”Что он с вами делает?” — Даже спросила однажды.

”Молится за нас, — ответили ей. — И за тебя сможет.”