Шаг 3: Сбитый ритм (1/2)

| | | | | ||| |

Глеб толкнул тяжёлую стеклянную дверь, и колокольчик над входом коротко звякнул, словно усмехнулся над ним.

Тёплый, густой запах — выпечка, ваниль, корица — обрушился на него, как мягкий, но ощутимый шлепок по щеке. Слишком уютно. Слишком резко. Будто мир шептал: «Давай-ка напомним, насколько ему сейчас хреново».

Он сорвал шарф с шеи и стряхнул снег с воротника. Холодные капли воды скатились по пальцам, обжигая кожу. Захотелось растереть уши, но это движение натолкнуло его на мысль, от которой он остановился. Шапки на нём не было — недавно он ругал Рому за то же самое.

Он усмехнулся. Хотя это была не улыбка, а гримаса, сухая, как потрескавшиеся губы. И тут же исчезла. О близких мы всегда заботимся больше, чем о себе.

«Какого чёрта я вообще сюда припёрся?» — мысленно выругался он, оглядываясь.

Внутри было тихо. Несколько студентов в углу смотрели в ноутбуки, их лица освещались мягким голубоватым светом. У окна сидела пожилая пара: они делили стакан какао и что-то шептали друг другу. Бариста в широком свитере лениво протирал стаканы у стойки, изредка поглядывая на часы.

Глеб почувствовал себя лишним. Этот тёплый, сонливый уголок будто был предназначен для кого угодно, кроме него. Но ноги сами направили его к дальнему столику у окна. Пол скользко уходил из-под ботинок, словно подталкивая его вперёд, заставляя сделать ещё шаг.

Он сел. Шарф соскользнул со спинки стула, но он даже не потрудился поднять его.

Телефон. Он вытащил его из кармана, пальцы всё ещё дрожали от холода. Экран вспыхнул слишком ярко для его усталых глаз.

Имя «Рома» торчало в списке чатов, как заноза. Никаких новых сообщений. Конечно. Чего он ожидал? После их последнего разговора, который пошёл наперекосяк, и последующего игнора со стороны Ромы… Это было неизбежно.

Он скривился и положил телефон на стол. Тот гулко ударился о поверхность. Локти опёрлись о столешницу, руки замерли перед лицом. Дыхание было горячим, обжигающим.

«Зачем ты это сказал?» — прошептал внутренний голос. — «Ты всё испортил.»

Он ненавидел этот голос.

Взгляд метнулся к окну. Сквозь заляпанное стекло он смотрел на снежные вихри, которые безжалостно крутили обрывки пакетов и мелкий мусор вдоль тротуаров. Фонари отбрасывали тусклый, рваный свет, будто кто-то забыл их выключить ещё на прошлой неделе. Люди в пуховиках, похожие на разноцветных кукол, спешили домой. Высунув лица из воротников, они раздували тёплое дыхание на замёрзшие руки. Машины лениво ползли по серым дорогам, оставляя за собой влажные, блестящие следы.

Всё это казалось таким… далёким.

«Кто-то вообще заметил бы, если бы ты сейчас исчез?» — пронеслось в голове. Мысль вспыхнула резко, как удар током, и сразу же обожгла. Он быстро моргнул, прогоняя её, и снова потянулся за телефоном.

Он открыл университетский квир-чат. Десятки сообщений, десятки голосов, шутки, картинки, чей-то спонтанный мем. Обычно это помогало. Немного хаоса, немного чужих слов, чтобы заглушить собственные мысли. Но сегодня… сегодня это казалось неуместным. Как будто всё внутри слишком болело, чтобы выдержать шум.

Он закрыл чат. Пальцы замерли над экраном. Ему нужен был не балаган, не комментарии. Ему нужен был совет. Настоящий.

Он открыл другой чат. Анонимный. Тот, где всё было стерильно, просто и тихо. Там не было личных вопросов, там вообще почти ничего не было. И от этого становилось чуть легче.

Он нашёл переписку с «доверенным лицом». Она никогда не лезла вглубь. Её ответы были спокойными, сдержанными, но при этом такими правильными. Она просто была.

И это, чёрт возьми, спасало.

Он посмотрел на экран. Снова вдохнул. Что написать? Как это вообще сформулировать?

Он начал печатать.

— Как справляться, если всё рушится?

Стёр. Слишком общее. Слишком шаблонно.

— Меня это убивает…

Он стёр, даже не дописав. Курсор мигал на экране, как издевательский сигнал: «Ну что, слабо?». Его дыхание сбилось в бессилии. Он стиснул зубы, потёр виски, сжал телефон сильнее, начал печатать снова, но вдруг отбросил его на стол, заставляя столкнуться с салфетницей. Закрыл лицо руками, резко откинулся на спинку стула. Потолок был бледным, немым, с лёгкой трещиной. Он смотрел на неё, будто это могло его отвлечь.

Телефон пиликнул. Едва слышно. Но звук отозвался внутри, как чёткий удар под рёбра.

Он резко подался вперёд и схватил его. На экране было короткое сообщение:

— Хотел спросить о чём-то?

Сердце будто на мгновение остановилось. Ему стало даже жарко. Как она узнала? Или это совпадение?

Он машинально потёр мочку уха, отвёл взгляд. Секунды текли слишком быстро. Некоторое время он просто смотрел на экран, колебался. Закрыть чат? Сделать вид, что ничего не было? Или…

Он вздохнул. Внутри что-то шевельнулось, словно пытаясь вытолкнуть его вперёд. Какой-то голос, совсем тихий, прошептал: «Это знак».

Его пальцы замерли над клавиатурой. Потом он начал печатать.

— Это немного глупо… Но, да, я хотел спросить.

Сообщение пришло почти мгновенно.

— Ничего глупого. Рассказывай. Я слушаю.

Его брови слегка приподнялись. Этот ответ застал его врасплох. Настолько спокойный и уверенный, будто всё, что бы он ни сказал, будет воспринято без осуждения. Но легче от этого не становилось. Он снова посмотрел на сообщение, потом положил телефон экраном вниз, переведя взгляд на стол. Затем взял его в руки. Сердце колотилось где-то в горле.

— Я просто… Я не знаю, как всё решить. Всё слишком запуталось, — отправил он, прежде чем успел передумать.

Экран мигнул, и он почувствовал, как напряжение в груди то сжимается в тугой комок, то разрастается, как спираль. Ответ пришёл быстро.

— Запуталось как? Внутри? Или с кем-то?

Он шумно выдохнул, словно её реакция выбила из него часть напряжения. Но оставалась ещё целая пропасть. Он на мгновение закрыл глаза, будто пытался найти слова где-то в темноте.

— И то, и другое. Я просто не могу перестать думать об одном человеке… и о том, что произошло. Мне даже стыдно за то, как я себя чувствую.

Ответ пришёл чуть медленнее. Ему показалось, что она задумалась. Но слова, которые высветились на экране, звучали так, будто её голос был рядом — мягкий, но уверенный.

— Иногда сложно понять свои чувства. Может, начнём с самого начала? Расскажи, что задело сильнее всего.

Начало. Глеб отвёл взгляд от экрана. Начало. Что же это было? Он знал. Точнее, знал, где это началось. Но признаваться в этом — даже самому себе — было почти болезненно.

Глеб:

— Это произошло два года назад. Я был на одном фестивале…

Тогда:

Два года назад. Это место всё ещё стоит перед глазами — как сцена из чужого сна, странная, немного размытая, но слишком яркая, чтобы забыть.

Фестиваль на природе. Гулкий бас отдаётся в земле, прокатывается по телу, словно ты не просто слышишь музыку, а весь становишься частью её ритма. Свет софитов бьёт в глаза, краски размываются, сливаются, превращаются в калейдоскоп. В воздухе пахнет чем-то сладким, тяжёлым, густым. Смех, крики, звон бутылок и хруст травы под ногами. Кажется, что все вокруг забыли о времени. О границах. О мире за пределами этого пузыря.

Я тоже был там. Где-то в толпе, среди незнакомых лиц. Танцевал, смеялся, пил. Или, по крайней мере, делал вид. Мне хотелось раствориться, стать частью этого хаоса, но… не получалось. Казалось, что я стою на границе, чуть поодаль, наблюдаю за всем этим со стороны.

Именно тогда я его и увидел.

Он появился внезапно, вышел из темноты. Хорошо сложенный, с чёткими чертами лица, резкими, как штрихи чернового наброска. Свет софитов скользнул по его фигуре, выделив его на фоне остальных. Он шёл быстро, целеустремлённо, не замечая толпу. В руках у него была бутылка, которую он небрежно перекинул из одной ладони в другую. Взгляд холодный, почти злой. Люди расступались перед ним, как вода, когда ты разрезаешь её рукой.

Я не знал, кто он. Но я понимал, что он ищет кого-то.

И он нашёл. Девушка. Я заметил её чуть раньше. Она смеялась, танцевала, её яркие волосы летели в разные стороны, как языки пламени. Её движения были свободными, дикими, будто она выбралась из клетки. Вокруг неё собралась кучка людей, которые поддерживали её в этом ритме, и я, на секунду, подумал: «Она выглядит… счастливой».

Но вот подошёл он. Одно мгновение, и всё изменилось. Он ничего не сказал. Просто схватил её за запястье. Она дёрнулась, закричала что-то, что утонуло в звуках музыки. Её глаза расширились от удивления, но он даже не посмотрел на неё. Не подумал объясниться. Просто поднял, как тряпичную куклу, и закинул себе на плечо.

Толпа замерла. Никто не двигался. И я тоже. Я стоял, как вкопанный, смотрел, как он уносит её куда-то прочь. Её крики становились всё тише, пока не исчезли в гуле музыки.

Я хотел что-то сделать. Хотел подойти, остановить его, закричать, позвать на помощь. Но я просто стоял. Сердце билось слишком быстро, а ноги будто приросли к земле. В голове крутилась одна мысль: «Что, чёрт возьми, я только что увидел?».

Злость поднялась так быстро, что я не успел понять её причины. На него — за то, как он поступил. На неё — за то, что позволила. На всю эту картину — за то, что она случилась у меня на глазах. В голове пронеслась дикая мысль: «Вот поэтому девушки и выбирают 'безопасную' любовь. Потому что из-за таких выродков им приходится».

Я стоял там, и это ощущение нарастало, как клубок, который невозможно развязать. Почему никто ничего не делает? Почему я ничего не делаю? Почему я только смотрю, когда так… так противно?

И всё же я не двинулся. Только проводил их взглядом, пока его фигура не растворилась в темноте. Внутри что-то обожгло. Осталось только это чувство — тяжёлое, горькое, рыхлое. Будто я поднял горсть земли и принялся её жевать. Я назвал его презрением.

Сейчас:

Телефон в руке пиликнул. Едва слышно, но вопрос пронзил его, как тонкая игла.

— Но… на самом деле это было другое чувство, да? — гласил ответ.

Глеб задержал дыхание, прежде чем снова коснуться клавиатуры.

— Да. Зависть. Я завидовал ей. Хотел быть на её месте. Хотел, чтобы кто-то так же пришёл за мной, просто взял и увёл меня, не оглядываясь. Хотел быть настолько важным, настолько нужным кому-то, чтобы ему было плевать на всех вокруг. Чтобы кто-то мог вытащить меня из этой толпы, из моей жизни. Просто… хотел, чтобы меня любили. Так же. Безумно. Без оглядки.

Аноним:

— Ты не виноват в том, что хочешь быть любимым.

Глеб смотрел на экран. Эти слова он предполагал, но они ударили сильнее, чем он ожидал. Его дыхание стало чуть тише, и он медленно опустил плечи, даже не замечая, как сильно был напряжён.

Аноним:

— И зависть — это не что-то плохое. Это просто чувство. Это значит, что тебе чего-то не хватало.

Глеб:

— Да, но… завидовать подобному — это неправильно.

Аноним:

— Неправильно? Или тебе просто кажется, что это делает тебя неправильным? Слабым.

Эти слова пробили брешь в его защитной оболочке. Он машинально провёл пальцем по краю телефона, чувствуя, как внутри что-то дрожит.

Глеб:

— Зависть делает тебя мелочным.

— И жалким.

Телефон пиликнул почти сразу.

Аноним:

— Она делает тебя человеком.

Он прикусил губу. «Человеком?» Это слово не уходило — будто эхо в пустой комнате, отражающееся от стен его мыслей. Будто оно оправдывало всё, что он чувствовал. Будто оно делало всю эту ситуацию… нормальной.

Ему не хотелось, чтобы это казалось нормальным.

Глеб:

— Но я… не могу позволить себе это.

— Завидовать, ревновать. Всё это делает только хуже.

Он убрал телефон и уставился в окно. Город за стеклом жил своей жизнью, фонари рассеянно освещали снежные вихри, а машины медленно двигались по слякоти и гололёду. Ему казалось, что мир специально напоминал о своей холодности.

И вместе с этим напоминанием возникло другое воспоминание. Университет. Этот самый раздражающий смех. Эта уверенность, которая была чуждой и… недосягаемой одновременно.

Его пальцы дрогнули, зависли над экраном. Он колебался, но потом медленно начал писать.

Глеб:

— В университете всё стало только хуже.

Аноним:

— Почему?

Глеб:

— Потому что он оказался там.

— И я не знал, как справляться с этими эмоциями.

Аноним:

— Расскажи.

Он глубоко вдохнул, чувствуя, как воспоминания захватывают его, вытесняя всё остальное. Ему вдруг стало трудно дышать, но пальцы сами начали печатать:

Глеб:

— Когда я увидел его в университете впервые, я даже не сразу понял, что это он…

Тогда:

Когда я увидел его в университете впервые, я даже не сразу понял, что это он.

В тот момент я сидел в библиотеке, выписывая что-то из учебника. Пространство вокруг медленно перелистывалось: страницы, шёпот, лёгкое поскрипывание кресел — этот ритм был таким монотонным, что я почти растворился в нём. Но потом услышал голос.

Громкий. Резкий. Совершенно неуместный для такого места.

Я поднял глаза.

Он стоял у стойки возврата книг, прислонившись к ней локтем. Чёрная ветровка была слегка помята и расстёгнута, рюкзак небрежно висел на одном плече. Его рыжие волосы были взъерошены, как будто он только что проснулся. И эта его ленивоватая ухмылка — она будто бросала вызов тишине библиотеки.

Он повернул голову, и свет падал на его лицо так, что на мгновение я задержал взгляд. Я вспомнил его лицо. Слишком быстро. Как вспышка. Где-то я уже его видел, но не мог понять, где именно.

Я вернулся к учебнику, но страницы вдруг потеряли смысл. Взгляд снова невольно метнулся к стойке. Что-то в его манере держаться — это непринуждённое равнодушие — было до боли знакомым.

И вдруг меня словно прошибло током. Это был он.

Парень с фестиваля.

Сердце сжалось, а потом забилось быстрее. Я тут же опустил взгляд, уткнулся в книгу. Знаки, цифры, буквы сливались перед глазами в бессмысленное пятно.

«Чёрт», — подумал я.

Он всё ещё стоял там, разговаривая с библиотекаршей. Голос был низкий, чуть хриплый. Громкий. Громче, чем нужно, как будто ему нравилось нарушать правила. Или просто плевать на них.

Когда он повернулся, чтобы уйти, его шаги прозвучали как выстрелы по гладкому полу. Быстрые, уверенные. Я на мгновение поднял глаза. И мне показалось, что он обернулся прямо на меня.

Но это был всего лишь момент. Несколько долей секунды. Достаточно, чтобы внутри всё напряглось.

«Держись от него подальше», — мысленно приказал я себе.

Но, казалось, он был везде.

Я замечал его слишком часто. Вот он сидит на ступеньках за университетом, курит, окружённый шумной компанией, смеётся, жестикулирует. Он всегда прятал сигарету в рукав куртки, как будто это могло кого-то обмануть. Я уже был готов внутренне осудить его за эту нелепую попытку, но меня разозлило даже не это. А то, как легко он смеялся. Как непринуждённо занимал место в этом мире.

Вот он выходит из спортзала, накидывая спортивную куртку, с мокрыми волосами и полотенцем в руках. Вот он пересекает кампус, закинув рюкзак на одно плечо, всё такой же расслабленный, уверенный в себе.

Я твердил себе, что это просто совпадение. Что я стал замечать его только потому, что помню его лицо. Но каждый раз это выводило меня из себя.

Он был громким. Наглым. Со своим смехом, который разрывал тишину. Но при этом он не был таким, как другие «крутые парни», которых я привык ненавидеть.

И это бесило больше всего.

Потому что он не был тем, кто самоутверждался за счёт других. В его действиях и словах не было этой нарочитой агрессии. Напротив, в нём было что-то… естественное. Как будто… ему не нужно было никому ничего доказывать.

Но именно это убивало меня. Я не знал, что с этим делать.

Однажды я увидел, как он возвращает книгу, обронённую какой-то девушкой. Я подумал, что он просто хочет произвести впечатление — такие, как он, любят играть на публику. Но когда девушка ушла, он просто пожал плечами и вернулся к своим делам.

Это разозлило меня ещё больше.

Потому что он был «плохим парнем», который делал хорошие вещи. И делал их так, будто для него это было естественно.

«Ну конечно», — подумал я с горечью. — «Ещё и герой.»

Но дело было не в том, что он пытался казаться хорошим. Нет. Он не пытался. Он просто был.

И это делало его хуже.

Позже, в тот же день, я сидел на подоконнике в коридоре, уткнувшись в учебник. Рома проходил мимо, разговаривая с кем-то из своих друзей. Его голос звучал громче остальных, его смех ломал атмосферу. Все оборачивались, но никто не осмеливался сказать ему, чтобы он сбавил тон.

Я услышал, как он шутит, и остальные смеются. Ещё громче. Меня передёрнуло.

«Почему я вообще обращаю на него внимание?» — снова и снова спрашивал я себя.

Я отвёл взгляд, но вдруг почувствовал, как что-то изменилось. Подняв глаза, я понял, что он смотрит прямо на меня. Его взгляд был мимолётным, но точным, как у человека, который знает, что за ним наблюдают.

Моё сердце ухнуло вниз, как в свободное падение. Я быстро опустил голову, притворяясь, что читаю. Я почувствовал, как мои уши горят.

Это было нелепо. Глупо. Но я ничего не мог с собой поделать.

«Я просто хочу оказаться прав», — подумал я. — «Хочу, чтобы он доказал, что я не ошибаюсь. Что он такой, каким я его вижу. Хочу, чтобы он дал мне повод ненавидеть его.»

Но вместо этого я поймал себя на том, что опять смотрю в его сторону.

Сейчас:

Аноним:

— Звучит так, будто ты держал на него злость с самого начала.

Глеб уставился на экран. Её сообщение казалось таким простым, почти невинным, но оно задело его за живое. Он вздохнул, провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть раздражение. Его пальцы замерли над клавиатурой, потом начали печатать:

Глеб:

— Да. Наверное. Он раздражал меня. Я видел, как он ведёт себя. Как говорит. Как… ходит.

Он закусил губу, перечитывая свои же слова. Они звучали так глупо, так бессмысленно, что ему стало ещё хуже.

Аноним:

— Но почему? Что тебя так задело?

Этот вопрос будто вскрыл старую рану. Глеб замер. Потом медленно положил телефон на стол экраном вниз. Закрыл глаза.

«Почему?» — эхом отозвалось в его голове.

Прошла минута, может, две, прежде чем он снова взял телефон.

Глеб:

— Потому что он… был не таким, как я.

Он набрал ещё одно сообщение:

— Уверенный, громкий, весь из себя такой свободный. Это бесило.

Аноним:

— И это заставило тебя злиться на него?

Он почувствовал, как внутри поднимается знакомое раздражение. Она копала слишком глубоко, слишком точно, заставляя его нервничать.

Глеб:

— Да.

Он сделал паузу. Потом быстро набрал ещё:

— Или… нет.

Аноним:

— Тогда что?

Сердце забилось быстрее. Это был вопрос, от которого нельзя было сбежать. Он отвёл взгляд от экрана, уставился на тёмное окно, за которым снег оседал медленно, словно мир за стеклом двигался в замедленном кадре.

Наконец, он начал печатать:

Глеб:

— Потому что он напоминал мне, что я никогда не буду таким.

Эти слова словно тянули что-то тяжёлое из его груди.

Телефон пиликнул.

Аноним:

— Ты хотел быть как он?

Глеб закрыл глаза, крепче сжал телефон в руке.

Глеб:

— Нет. Я хотел ненавидеть его за это.

Аноним:

— Почему?

Этот вопрос давил. Он потёр виски, чувствуя, как старая изнуряющая боль разгорается где-то в глубине сознания.

Глеб:

— Потому что… если не ненавидеть, остаётся только другое.

Телефон снова пиликнул.

Аноним:

— Другое?

Он задержал дыхание.

Глеб:

— Признать, что он нравится мне.

Он замер. Сердце билось так громко, что казалось, его мог кто-то услышать даже в опустевшем кафе. Но слова уже вспыхнули на экране. И его пальцы снова двигались, прежде чем он успел остановить себя:

— Или, хуже того, что мне вообще нравятся такие, как он.

Экран погас, но эти сообщения всё ещё висели перед глазами, как оголённые провода.

Телефон долго молчал, и Глеб уже решил, что она не ответит. Но наконец сообщение появилось:

Аноним:

— А что плохого в том, чтобы они тебе нравились?

Его взгляд резко метнулся к экрану. Он моргнул, ошеломлённый. Её вопрос прозвучал так просто, что он не мог поверить, что кто-то мог так думать.

Глеб:

— Всё. Всё плохое.

Его дыхание сбилось. Казалось, что с каждым словом этот разговор тянет его куда-то глубже, в место, из которого нельзя вернуться.

Телефон снова моргнул.

Аноним:

— Почему?

Эта фраза ударила, как молотком по стеклу. Он потёр лицо, чувствуя, как воспоминания начинают всплывать на поверхность. Сцены, которые он так долго пытался забыть.

Наконец, он написал:

Глеб:

— Потому что… я уже обжигался.

Секунда молчания. Потом он добавил:

— И с тех пор я… поклялся себе больше не быть клише.

Телефон пиликнул.

Аноним:

— Клише?

Он прикусил губу, но продолжил:

Глеб:

— Больше не любить этих… плохих парней.

Он смотрел на экран, на эти слова, и вдруг почувствовал, как внутри нарастает горечь.

Телефон мигнул.

Аноним:

— Но он не был таким? Как другие?

Глеб ощутил, как что-то дрогнуло внутри. Её вопрос был точным, безжалостным.

Глеб:

— Нет. И… да.

Он замолчал, глядя на экран, но его пальцы снова поднялись над клавиатурой.

Глеб:

— Что самое страшное… он был моим идеальным типом.

— Около плохим парнем.

— Который не притворялся. Ни «около», ни «плохим».

— Если ты понимаешь, о чём я.

— Хотя сам я уже почти ничего не понимаю.

Телефон пиликнул почти сразу.

Аноним:

— Я понимаю тебя.

— Но когда ты понял, что он не притворяется?

Он замер. Этот вопрос словно щёлкнул, как триггер.

Ответ был прост.

Но он ещё не был готов его озвучить.

Глеб опустил телефон на стол. Лёг на руки. Через несколько минут он поднял его снова.

Глеб:

— В прошлом году. То был один из самых противоречивых дней в моей жизни…

Тогда:

То было раннее утро. В один из дней, когда я только подходил к университету, это место вдруг показалось мне слишком тихим. Как будто чего-то… кого-то резко перестало хватать.

На улице было холодно, мороз обжигал кожу, а дыхание вырывалось изо рта лёгким паром. Воздух был пропитан глухой тишиной, которую нарушал лишь скрип снега под ногами. Фонари тускло освещали редкие снежинки, кружащиеся в свете, будто ленивые звёзды, не спешащие упасть.

Но эта тишина была странной. Слишком острой, как натянутая тетива. Казалось, что в воздухе повисло напряжение, которое вот-вот должно было порваться.

И тогда я услышал звук.

Глухие, тяжёлые удары, с характерным эхом, будто обувь встречалась с чем-то мягким. Сначала я подумал, что кто-то просто пинает коробку или мусорный пакет. Но затем раздался голос.

— Всё ещё гей?

Хриплый, резкий, с хищной насмешкой, он прорезал морозный воздух, как нож.

Я остановился. Замер в нескольких шагах от поворота. Сердце заколотилось в груди. Этот голос был слишком знаком. Но звучал так, словно под ним лежало что-то новое, что-то… ядовитое. Тихо шагнув ближе, я спрятался за углом здания и выглянул.

Он был там. Рома.

Он стоял под блёклым светом фонаря. Рядом с ним на снегу, скрючившись, лежал парень, сжимавшийся при каждом новом ударе. Рома смотрел на него сверху вниз, его взгляд был холодным и отстранённым. Его ботинок со свистом рассёк воздух, встречаясь с боком несчастного.

— Я спросил, — продолжил Рома, его голос стал жёстким, почти равнодушным. — А сейчас гей?

Парень сдавленно всхлипнул:

— Нет… я… я же сказал, нет…

Рома пнул его снова.

— Может, теперь гей? — в его голосе звучал сарказм, какой-то извращённый интерес.

Я стоял там. Моё тело будто парализовало. Я не мог пошевелиться, не мог отвести взгляд. Это не был страх. Это был шок. Настоящий, всепоглощающий. Казалось, время застыло, и я смотрел на эту сцену как наблюдатель, стоящий по ту сторону новостного экрана.

Я слышал истории. Я видел это в фильмах. Читал в статьях. Но это всегда было… где-то далеко. А теперь это происходило прямо передо мной.

Снег под ногами Ромы был утоптан и испачкан грязью. Контраст белого и серого подчёркивал жестокость происходящего, делая его ещё более осязаемым.

Моё сознание разрывалось на части. С одной стороны, мне хотелось ворваться туда, закричать, остановить его. А с другой — я будто не мог двигаться. Ноги приросли к земле, вмёрзли, как ледышки. Но больше всего меня поразило другое.

Я не чувствовал злости.

Я ожидал ярости, гнева, ненависти. Всего того, что испытывал, когда слышал подобные истории. Но вместо этого внутри была только тишина. Ледяное, звенящее спокойствие.

Снег продолжал падать. Белые хлопья оседали на волосах Ромы, на его плечах, словно превращая всё вокруг в сон.

Рома поднял парня за лямки рюкзака, а затем грубо пихнул его прочь. Тот споткнулся, едва удержавшись на ногах, и, хромая, побрёл прочь, оставляя на снегу глубокие, неровные следы. Рома даже не оглянулся. Он просто поправил волосы и куртку, как будто только что не избивал человека, а просто завершил какую-то рутину. Как будто он убрал мешок мусора со своего пути.

Я стоял там. Смотрел на него. На того, кто должен был подтвердить всё, что я о нём думал. Он только что сделал нечто отвратительное. Не просто плохое — ужасное.

И я должен был чувствовать удовлетворение. Должен был подумать: «Я был прав. Я всегда был прав».

Но я чувствовал только пустоту. И какое-то странное, горькое чувство помимо.

Почему? Почему мне было всё равно? Почему эта сцена, которая должна была вызвать во мне хоть что-то — гнев, отвращение, страх — вызвала только это холодное, острое чувство внутри?

Он сделал то, чего я ждал. Он облажался. Он показал себя настоящим. И это казалось… неправильным.

Рома повернулся, и я понял, что он идёт в мою сторону. Он меня не видел, не замечал.

Я почувствовал, как во мне что-то щёлкнуло. Некая тихая, едва ощутимая сила заставила меня сдвинуться с места. Это был импульс. Глупый, бессмысленный импульс, но он был настолько сильным, что я просто не смог остановить себя.

Снег тихо скрипнул под моими ботинками, когда я направился ему навстречу.

Сейчас:

Телефон пиликнул.

Аноним:

— Но ты же говорил, что он не был настоящим плохим парнем?

— Или я что-то не так поняла?

Глеб прочитал сообщение и замер. Его губы дрогнули, будто он собирался улыбнуться, но так и не смог. Он отложил телефон в сторону, сцепил руки и уставился в пространство перед собой.

Его дыхание стало чуть глубже. На лице появилась слабая, горькая улыбка. Как можно объяснить это кому-то? Когда сам толком ещё не понимаешь.

Через минуту он взял телефон снова. Его пальцы замерли на клавиатуре. Он закрыл глаза, сделал глубокий вдох и всё-таки начал писать:

Глеб:

— Это был не шок.

Он остановился. Затем дописал:

— Я испытал тогда чуть ли не сильнейшее разочарование в своей жизни, и только сейчас это понимаю.

Он опустил телефон, закрыл лицо руками, чувствуя, как всё внутри сжимается. Как будто он снова возвращался туда, к тому моменту.

Потом снова начал печатать:

Глеб:

— Я подошёл к нему не потому, что хотел отомстить за того парня или отстоять право на ориентацию как таковое.

— Я просто… хотел сделать что-то, чтобы отомстить… за крах своих надежд.

Он почувствовал, как горечь поднимается в горле, но не остановился.

Глеб:

— За те чувства, которые я всё это время подавлял, но не смог.

— А он… будто сделал это за нас обоих.

Глеб на мгновение замер, чувствуя, как слова начинают оголять что-то внутри, что он пытался скрыть. Но было поздно. Всё уже всплыло на поверхность.

Глеб:

— Прекратил всё. Не спросив меня.

— Как же глупо, я понимаю, но я… хотел, чтобы он ударил и меня.

Он закрыл глаза, прикусил губу и продолжил:

Глеб:

— Хотел прийти в себя после его удара. Хотел прямого доказательства.

Телефон на мгновение затих. Но он не мог остановиться.

Глеб:

— На самом деле, я всё ещё надеялся, что он меня переубедит.

— Что он… другой.

Глеб почувствовал, как его дыхание сбилось. Горький ком внутри распирал, но он заставил себя продолжать:

Глеб:

— А в-третьих, я подумал, что мог бы заявить на него.

— Избей он и меня, хоть на это моей смелости бы хватило.

Он опустил телефон, сцепил руки, закрывая ими рот, будто пытаясь сдержать дрожь.

Но потом его пальцы снова потянулись к экрану. Он знал, что нужно сказать.

Глеб:

— Но всё, что произошло дальше…

— Именно это делает этот день одним из самых противоречивых в моей жизни.

Он откинулся на спинку стула, глядя на экран. Сердце колотилось так сильно, что казалось, оно заглушало все звуки вокруг.

Телефон пиликнул.

Аноним:

— Что случилось дальше?

Глеб смотрел на экран. Её вопрос был простым, но его пальцы дрожали, когда он снова коснулся клавиатуры.

Глеб:

— Я сделал шаг ему навстречу, не зная, чем всё это обернётся.

И воспоминания снова захватили его, накрывая, как волна…

Тогда:

Когда он выходил из-под тёмных стен университета — места, куда солнечный свет, казалось, никогда не доходил; места, куда стекаются студенты и сбежавшие с последних уроков старшеклассники, чтобы покурить или просто спрятаться от чего-то, — я впервые заметил кровь на его лице.

Рома не видел меня. Его взгляд был опущен, а грязный и мокрый рукав куртки тёрся о разбитый нос, оставляя на лице размазанные пятна крови. В другой руке он сжимал горсть снега, которую затем прижал к своим изодранным костяшкам. Кожа на его пальцах была разорвана до мясистых пятен, словно он только что рыл промёрзлую землю голыми руками. Снег на ладонях медленно таял, смешиваясь с кровью и превращаясь в багровые потёки. Его пухлая куртка была чуть расстёгнута, а белая футболка под ней также украшена пятнами, которые явно не были от кофе.

Это был именно тот момент, за которым я так долго охотился. Вот он, застигнутый после того, как сделал что-то отвратительное.

Но что-то в его походке сбивало меня с толку. Он не выглядел победителем. Он не был похож на самодовольного злодея, который только что доказал свою силу. Нет. Его шаги были ленивыми, расслабленными, как будто он только что закончил бытовое дело. Драка, судя по его виду, не была чем-то значительным для него. Скорее, она была ещё одним пунктом в его списке дел на день. «Помыть посуду. Разобраться с придурком. Купить хлеб». Всё настолько… буднично.

Что это было? Тренировка? Разрядка?

Я почти восхитился. Даже в этом состоянии он умудрялся выглядеть чертовски уверенным. Разбитое лицо, грязь, растрёпанные волосы — всё это не убавляло его привлекательности. Чёрт, даже в таком виде он всё ещё выглядел слишком хорошо.

Но меня это больше не волновало.

Я ждал, когда он выйдет из-за угла, с дикой смесью гнева и возбуждения внутри. Он оказался всего в паре шагов от меня, и я сделал движение. Встал прямо на его пути, преградив дорогу.

Он заметил меня, замедлил шаг и прищурился, будто пытаясь вспомнить, откуда знает моё лицо. Его взгляд был усталым, почти равнодушным, как у человека, которого прервали на полпути к дому.

— Ты чего? — спросил он. Просто вопрос.

Ни злобы, ни агрессии, ни даже раздражения. Только что-то похожее на скуку. Как будто он просто ждал, что я скажу.

И я сказал.

— Я гей.

Громко. Чётко. С вызовом. Как будто это не просто заявление, а титул, который мне только что присвоил король. Сказал так, будто объявлял не ему, а всему миру. Так, будто бросил ему перчатку к ногам. Эта реплика была большим, чем просто слова. Это было обвинение. Я смотрел на него сверху вниз, с высоко поднятой головой, как будто уже одержал победу в этой немой битве взглядов на жизнь.

Рома замер. Его брови поднялись так высоко, что на лбу образовались складки. Он опустил руку со снегом, уставился на меня с выражением, будто я только что заявил, что прилетел с Марса.

— Круто, — выбросил он, слегка наклонив голову набок, как любопытный щенок.

Круто. КРУТО?!

Меня словно обухом по голове ударило. Это всё? Это его реакция? «Круто»? Я был готов к чему угодно — к презрению, злости, грубости. Я ожидал, что он набросится на меня, что я услышу в свой адрес оскорбления, что он ударит меня. Чёрт, я хотел этого. Я был готов к этому. Пусть бы он избил меня, я бы отправил его за решётку. Я жаждал отмщения, жаждал адреналина, столкновения, которое наконец выпустит всё это наружу. Но вместо этого я услышал… одобрение? Просто «круто» — без иронии, без сарказма. Как будто я сообщил ему, что завтра будет солнечно.

Всё, что я так долго вынашивал в голове, всё, что накопилось внутри, вся моя злость — всё это разбилось об одно короткое слово.

Я растерялся. План трещал по швам. Я готовился к драке. Буквально готовился пожертвовать своим лицом, лишь бы упечь этого психа за решётку. Но он… он не отреагировал. Точнее, отреагировал, но совершенно не так, как я ожидал. И я не знал, что делать дальше.

— Я гей, — повторил я, теперь менее уверенно. Словно истину, в которую сам только что перестал верить.

На этот раз я сказал это медленно, будто объяснял что-то ребёнку, который не понял с первого раза.

— Я понял, — так же медленно ответил он, будто подстраивался под мой тон.

Его лицо стало чуть серьёзнее, словно обеспокоеннее, но всё равно оставалось каким-то нелепым. Он будто копировал моё выражение, но делал это неуклюже, как шимпанзе. Неосознанно он подражал моим эмоциям, пытаясь найти причину моих действий и подсказку, что ему делать дальше. Но я сам не понимал, что делаю, поэтому он снова и снова натыкался на стену. Его взгляд метался по моему лицу, словно он пытался соединить какие-то детали воедино, но картинка у него явно не складывалась.

— Так что ты хотел? — спросил он наконец. Его голос звучал спокойно, с каким-то непредвзятым интересом, будто я пришёл к нему исповедаться или раскаяться.

— Ты вообще слышал, что я сказал?

— Ну да. Ты сказал, что ты гей. Круто. И?

Шок накатил вновь. Я почувствовал, как вслед за ним ко мне подступает новая волна агрессии. Этот придурок словно издевался. Я не мог этого вытерпеть, мне хотелось кричать.

— И?! — выкрикнул я, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Грудь сдавило так сильно, что казалось, я сейчас задохнусь. — Ты только что избил парня за то, что он гей!

Рома моргнул. Его лицо стало непонимающим, будто я только что сказал что-то абсолютно абсурдное.

— Чего? — спросил он искренне, удивлённо, даже немного обиженно.

— Я видел, как ты его пинал! — выпалил я, резко вытянув руку в сторону того места, где только что произошла драка. — Ты допытывал его: «Всё ещё гей?»!

Его губы дрогнули, будто он хотел улыбнуться, но вместо этого только покачал головой.

— А, так ты про это, — протянул он, словно мы обсуждали какую-то мелочь. — Нет, чувак, ты всё не так понял.

— Не так понял?! — мой голос сорвался. Я сделал шаг вперёд, и теперь наши лица разделяли всего несколько сантиметров. — Я такой же, как тот парень! — выпалил я, уже на грани взрыва.

Я снова вытянул руку в сторону того места, где недавно всё произошло. Туда, где он только что избил человека. Я говорил громко, резко, с напором, будто надеясь, что мои слова наконец заденут его, что он поймёт, что именно я пытаюсь ему донести. Но вместо этого он… просто удивился. Теперь уже по-настоящему.

Он выглядел растерянным. Как такое возможно?

— Да? — переспросил он.

Он даже повернул голову в ту сторону, куда я указал. На его лице не было злости, только искреннее недоумение. Он почесал подбородок, задумчиво хмурясь, словно пытался осмыслить что-то важное.

— Я ничего об этом не слышал… — наконец произнёс он. Его голос звучал спокойно, почти невинно.

Не слышал?

Да что он несёт? Ходит по округе, выслеживает их — нас — по одному и устраивает взбучки? Для чего? Для переосмысления взглядов? Проповедник местного масштаба? Возомнил себя борцом за библейскую мораль?

Его поведение сводило меня с ума. Я пытался найти в нём хоть крупицу смысла, но всё, что видел, — это какой-то изощрённый фарс. Предвкушение расправы над теми, кто слабее? Его тон, расслабленная поза — всё это казалось дразнящим и откровенно бессмысленным.

— Ты уверен в этом? — спросил он, и его голос вдруг стал мягче, ещё спокойнее.

И тут меня прорвало.

— Уверен ли я, что я — гей? Ты серьёзно? — мой голос зазвенел от ярости.

Я почувствовал, как моё лицо заливает злость. Тон сделался сдавленным, холодным, но кулаки сжались так сильно, что ногти впились в ладони.

— Нет, — сказал он спокойно, качнув головой. — Уверен ли ты в том, что ты — «гей»?

И вот тут всё встало на свои места.

Он заключил слово «гей» в кавычки, сделав жест пальцами. В этом жесте было всё. Это не был просто тон, не просто слова — это был взгляд. Взгляд, который говорил, что он вообще не воспринимает таких людей. Для него слова «гей» как будто не существовало. Я не знал, верит ли он, что геи — это выдумка, фикция, фейк, но одно я понял точно: он не воспринимает это всерьёз. Он думает, что у нас есть выбор. Для него это — игра. Очередной способ выделиться из толпы, почувствовать свою «уникальность». Такие, как мы, для него просто подражатели, притворщики, копирующие друг друга, чтобы удовлетворить свои капризы и эго.

Это было оскорбительно. Это вывело меня из себя окончательно.

— Да, я тот самый настоящий «гей», — выплюнул я с нажимом, даже повторяя его жест кавычек пальцами.