Шаг 3: Сбитый ритм (2/2)

— Ну, чувак, — его голос вдруг стал странным, чуть мягче, почти сочувствующим. Он посмотрел на меня, как взрослый смотрит на ребёнка, который натворил что-то глупое, но смешное. — Это не хорошо.

— Да что плохого быть геем?! — выкрикнул я, чувствуя, как ярость кипит где-то в горле.

Мой голос сорвался, кулаки сжались сильнее, а внутри будто раздался взрыв. Грудь сдавило так сильно, что я едва мог дышать.

— Ничего, — ответил он, спокойно качнув головой. — Плохо быть «геем».

Чёртовы кавычки.

Они прозвучали, как пощёчина. Хлёстко и безжалостно.

Я снова почувствовал, как земля уходит из-под ног.

Он вдруг огляделся, потёр затылок, будто его слова запутали не только меня, но и его самого. Затем, наконец, указал рукой в сторону места драки.

— Подожди. Если я всё так понял, то ты всё не так понял.

Я чуть не рассмеялся. Это было так нелепо, что мне захотелось либо разрыдаться, либо рассмеяться до колик. Моё тело дрогнуло, и я даже отступил на шаг, чтобы удержаться от порыва самому не навалять ему или упасть от этой нелепости. Но Рома продолжил:

— Тот парень не гей. Он… «гей».

Что?

Я уже почти сдался. Логика петляла, как пьяный прохожий, всё дальше уходя от здравого смысла. Но всё равно уставился ему прямо в лицо, в попытках постичь эту философскую мысль.

Рома рвано выдохнул и наклонился чуть ближе. Его голос стал тише, почти доверительным, как будто он делился секретом:

— Он был «геем», — снова изобразил кавычки пальцами, — не настоящим. Притворялся.

— Притворялся? — обречённо переспросил я. Смысл происходящего продолжал ускользать от меня. Кому вообще придёт в голову притворяться геем? Зачем?

Рома нахмурился, его взгляд стал сосредоточенным, как будто он объяснял что-то очевидное, но раздражающее.

— Да. Притворялся, чтобы втереться в доверие к девчонкам. Они думали, что он их друг, фотки в белье кидали, секреты рассказывали. А он потом… использовал их доверие, как мог. Теперь понимаешь?

— Нет, — выдохнул я, чувствуя, как ярость сменяется глухим, тяжёлым осознанием. Я словно не отвечал на вопрос, а отрицал эту ненастоящую правду. Ненастоящую. Она должна быть ненастоящей. — Не понимаю.

Мне не хотелось понимать.

Понять — означало признать, что я ошибался. Что я всё это себе напридумывал.

А я не мог позволить себе ошибаться.

Я не мог позволить картине мира снова перевернуться. Я уже всё для себя решил. Всё расставил по полкам.

Но его слова… почему-то стало легче. И в тот же миг — тяжелее. Точно так же, как становится легче, когда перестаёшь бороться с водой и уходишь ко дну.

Я был готов на всё, лишь бы не дать этому осознанию пробиться окончательно. Упасть. Развернуться. Сбежать. Вернуться во времени.

На всё.

Но вместо этого я стоял как вкопанный, ловя каждое его слово.

Стоял, как человек, который впервые видит, как рушится его привычный мир.

Рома кивнул, скрестил руки на груди, а потом опёрся плечом о стену. Он слегка приподнял подбородок, как будто собирался произнести что-то весомое.

— Одна девчонка вообще из-за него чуть универ не бросила. Моя одногруппница, — он так вздохнул, будто вдруг стал старше лет на пять. — Крутейшая девчонка. А этот урод просто… воспользовался её доверием.

Я молчал. Внутри всё металось. Мне нужно было найти причину, зацепку, обвинение — хоть что-то, чтобы вернуть себе право злиться. Но его слова звучали слишком… правильно. Мне стало страшно от этого. До тошноты.

Эта правильность, это спокойное, почти отеческое выражение его лица — оно заставляло меня сжиматься внутри.

Я увидел Рому. Настоящего.

Того самого… около плохого парня, к которым меня всегда тянуло, хотя я старался убедить себя, что это всего лишь один из глупых подростковых этапов.

Он вдруг наклонился, зачерпнул горсть снега и приложил её к своему носу. Красный от ударов и холода, Рома слегка дрожал. Снег начал таять в его руке, смешиваясь с кровью и капая вниз, оставляя алые росчерки на белоснежной земле.

— И ты решил избить его за это? — мой голос прозвучал хрипло, но твёрдо.

Но сразу после этих слов я понял, что заведомо проиграл. Эта попытка осудить его, зацепиться за хоть какую-то правду — хотя бы за доказательство его неправоты, его жестокости, — рухнула ещё до того, как успела набрать силу. Я отчаянно искал повод для новой атаки, но всё, что видел перед собой, было его спокойное лицо. Рома не защищался, не пытался оправдаться — вместо этого он просто небрежно прикладывал горсть снега к своему разбитому носу.

Этот простой жест, холодный и будничный, говорил больше, чем любые слова. Он не боялся моего осуждения. Более того, казалось, оно его совсем не интересовало. Его равнодушие лишало мои обвинения смысла, сводя весь мой гнев к ничтожной, беспомощной жалости к самому себе.

— Вначале я пытался поговорить с ним нормально, — Рома пожал плечами, будто это объяснение ничего для него не значило. — Но этот придурок первый начал. Видишь? — он слегка наклонил голову и указал на свой разбитый нос. — Вот, результат его «диалога».

Его слова звучали слишком просто. Слишком скромно. Эта лёгкость, с которой он это произнёс, словно прожгла меня изнутри. Мне необходимо было его задавить. Это была последняя попытка доказать себе, что он чудовище. Или что он только притворяется таким хорошим. Что его спокойствие — это просто фасад, за которым я надеялся найти страх осуждения, злость, вину. Что он действительно просто плохой парень. Что я смогу держаться от него подальше. Смогу уберечь себя от нового разочарования. Смогу… не влюбиться в него. Но, вот чёрт… никакого фасада и не было.

— Это не делает тебя героем, — выдавил я из себя, чувствуя, как голос предательски дрожит. — Ты самосудник.

Рома замер на мгновение, словно обдумывая мои слова. А затем лишь равнодушно пожал плечами, как если бы я сказал что-то, что его совершенно не впечатлило.

— Ну, знаешь, зато эффективно, — произнёс он легко, без тени сомнения. — Этот урод больше не будет никого трогать.

Я молчал. Слова застряли где-то глубоко в горле, обжигая его изнутри. Впервые в жизни я чувствовал себя не способным связать даже две мысли. А он… он просто стоял там, будто всё происходящее для него было совершенно обыденным.

Рома, казалось, потерял интерес к нашему разговору окончательно. Он достал из кармана телефон, что-то быстро набрал, и с той же лёгкостью, с какой говорил, сунул его обратно.

— Ладно, — вдруг произнёс он, поднимая глаза на меня. — Ты кофе пьёшь? Я угощаю.

Я чуть не задохнулся.

— Что? — выдохнул я, не веря своим ушам.

— Кофе, — повторил он, уже отрываясь от стены. Его голос звучал настолько свободно, что казалось, он совсем забыл о нашем споре. — Нечего тут задницы морозить.

Он не ждал ответа. Вместо этого он взял меня под локоть, чуть настойчиво, но без грубости, и, не церемонясь, потянул за собой. Его пальцы, сильные и тёплые, обожгли мою кожу даже через слой одежды.

— Пошли, а то ты тут ещё простудишься, — сказал он, поправляя мой шарф неуловимым, почти машинальным движением. — Хотя я сам, похоже, простужусь.

Я шёл за ним, словно в тумане. Голова кружилась от хаоса мыслей и чувств, которые я не мог ни разобрать, ни собрать воедино. Всё, что произошло, казалось абсурдом, будто это был не я, а кто-то другой, проживающий этот безумный день вместо меня. Всё внутри переворачивалось, наполнялось причудливой смесью гнева, растерянности и странного трепета. Я просто шагал, чувствуя, как разум плывёт, а ноги двигаются сами по себе.

Хотя одно я знал наверняка: этот день не походил ни на один другой в моей жизни.

Сейчас:

Она не сразу ответила. На экране было пусто, и от этого ожидание стало почти мучительным. Глеб хотел бы сказать, что ему всё равно, но, чёрт, это было не так.

Наконец экран вспыхнул.

Аноним:

— Ого.

Аноним:

— Это… неожиданно. И сложно. Не знаю, что сказать.

Впервые за всю переписку он не почувствовал, что его пытаются «анализировать». И от этого писать стало чуточку легче.

Но он молчал. Или, скорее, злился. Не на неё — на себя. Потому что, несмотря на всю эту историю, несмотря на всю его тогдашнюю злость и попытки держать себя в руках, он не мог избавиться от ощущения, что суть происходящего лежала гораздо глубже.

Тогда, в тот день, страх был таким сильным, что хотелось кричать. Но это не был страх перед Ромой. Это был страх перед тем, что он видел в нём. Что-то, что невозможно было отвергнуть или назвать ложью. В его лице, в его словах, в том, как он стоял, как двигался. Страх перед чем-то настоящим. Таким настоящим, что хотелось бежать.

Он сделал глубокий вдох и продолжил писать.

Глеб:

— Тогда я думал, что боюсь его. Но теперь я понимаю, что это был не он. Я боялся… себя? Того, что я чувствую, когда смотрю на него.

Глеб:

— Он был всем, что я ненавидел. И всем, чего я так отчаянно хотел. Но он был настолько реальным, что это заставляло меня искать в нём изъяны. И настолько настоящим, что я чувствовал себя пустым.

Он опустил телефон и провёл рукой по лицу. Слово «страх» казалось ему слишком слабым для того, что он тогда чувствовал. Но «восхищение» — слишком сильным. Это было что-то среднее. Или, наоборот, нечто большее. Что-то, что до сих пор будоражило его.

Экран вспыхнул вновь.

Аноним:

— Ты пытаешься понять, что он значит для тебя?

Он едва сдержал усмешку.

Глеб:

— Я пытаюсь понять, кто я, когда он рядом. Что я готов сделать, чтобы он был рядом.

И вдруг перед глазами возник другой момент. Улица. Светофор. Рома стоял рядом — не произнося ни слова, но от этого его присутствие ощущалось только сильнее, как неожиданная тишина перед градом, а не раскаты грома перед бурей.

Глеб:

— А потом мы стояли у светофора. И он сказал что-то, что в один миг всё изменило. Я перестал сопротивляться этому странному повороту судьбы. Не знаю, что я почувствовал первым: облегчение, будто мне больше не нужно было бороться с самим собой, или… страх того, что я уже не смогу его отпустить.

Тогда:

Я до сих пор не помню, как мы оказались у светофора. Снег всё ещё падал, а его ботинки глубоко вминались в рыхлый покров. Прострация. Всё произошло слишком быстро. Как будто кто-то поставил воспоминания на перемотку: мелькали только неважные моменты.

Мои ноги двигались сами, подчиняясь не мне, а какой-то неведомой силе. И только когда я почувствовал, как что-то тёплое, живое сжало мою руку, я будто вынырнул из-под воды. Морозный воздух обжёг горло, а снег, крутящийся в лёгкой метели, наконец обрёл реальность. Я очнулся.

Мы всё это время шли под руку.

Я замер. Резко дёрнул рукой, вырывая её из мягкого, едва ощутимого захвата. Рома тут же разжал пальцы, даже не пытаясь удержать. Его взгляд мельком скользнул по мне, и он просто отступил, будто это ничего не значило. Будто всё, что происходило, было не больше чем случайностью.

— Так, стоп, — выдавил я, сбитый с толку. — Куда ты меня ведёшь?

Рома повернул голову, суетливо пряча руки в манжеты своего пуховика. Он фыркнул, словно мой вопрос показался ему смешным. Потом подышал на ладони и потёр их так энергично, что я на мгновение подумал, будто он собирается развести костёр прямо здесь, на тротуаре. Затем он начал переступать с ноги на ногу, делая какие-то странные приставные шаги. Я понимал, что Рома пытался согреться, но выглядело это так… нелепо.

— Кофе пить, — наконец сказал он, продолжая своё странное занятие. Его голос был удивительно будничным, как будто всё это — наше неожиданное «свидание», мой вопрос, его ответ — было совершенно привычным. — Я же сказал. Забыл?

— Не забыл, — пробормотал я, покачав головой. Я хотел добавить что-то ещё, но мой взгляд снова невольно метнулся к его ногам. Он продолжал «танцевать», делая это так… что я едва удержался, чтобы не фыркнуть, как он.

— Но зачем? — спросил я чуть громче, отводя взгляд от его ног, чтобы случайно не улыбнуться. — Мы даже не знакомы. Мы вообще ничего не знаем друг о друге.

Рома остановился. Его «танцы» прекратились, и он обернулся ко мне, слегка приподняв брови. На лице появилась полуулыбка, та самая, которая всегда вызывала у меня необъяснимое раздражение.

— Ну, я знаю, что ты гей, — произнёс он, хмыкнув. — Кажется, это уже больше, чем я знаю о половине своих знакомых.

Я растерялся.

— А… Ты что, собираешься меня шантажировать? — выпалил я первое, что пришло в голову.

Рома замер на секунду, а потом… рассмеялся. Нет, он не просто рассмеялся. Он разразился громким, хриплым смехом, который вырывался из его груди спазмами, словно этот момент был самым смешным за последние несколько недель. Смех был настолько неожиданным, что я застыл на месте, не зная, что делать.

Он хохотал так громко и открыто, что люди на улице начали оборачиваться. Но Рома, кажется, не обращал на это никакого внимания. Он спрятал руки в манжеты пуховика и… начал бегать кругами. Бегать! Я стоял и смотрел на него, как на умалишённого.

«Чокнутый», — заключил я.

— Да мне просто понравилось, что ты не ссыкло! — наконец выдохнул он, остановившись прямо передо мной. Улыбка на его лице осталась, но в голосе уже не было прежней беспечности. — Увидел, что «своего» обижают, и прибежал помочь. Да ещё и таким вот… образом.

Я не знал, что сказать. Просто стоял и смотрел на него, пытаясь понять, издевается ли он надо мной или говорит всерьёз.

Но потом его голос снова изменился. Стал мягче. Тише. И это неожиданное тепло в его тоне заставило меня сбиться с дыхания.

— Мне просто друг нужен, — сказал он так неподдельно, что я пропал. Его слова прозвучали легко, но в них было слишком много чего-то другого — открытости, незащищённости, чего-то, что заставило меня замереть. — И я не гомофоб. У меня даже сестра…

Он запнулся, будто собирался сказать что-то ещё, но передумал. Махнул рукой и добавил:

— А, забей.

Прежде чем я успел что-то ответить, он вдруг закинул свою руку мне на плечо. Это было так просто, так естественно, что я даже не попытался отстраниться. И вот так, будто это было самым обычным делом в мире, он потянул меня за собой во второй раз. Светофор мигнул, и зелёный свет зажёгся снова.

Я шёл за ним вдоль блестящей от гололёда дороги. Нет, мы шли вместе. Но внутри меня всё переворачивалось.

Его слова звучали в голове, как заезженная запись: «Ты не ссыкло. Ты не ссыкло».

Они всё повторялись, как будто пытались найти во мне что-то большее.

Сначала я решил, что это глупая шутка. Потом мне показалось, что это оскорбление, завуалированное под насмешку. Но чем больше я повторял их про себя, тем сильнее чувствовал, как они проникают глубже. Это три простых слова. Но они цепляли меня, обжигали и вместо боли оставляли странное опьянение. Удовлетворение.

«Ты не ссыкло».

Я крутил эту фразу в голове, пока не почувствовал, как она оседает внутри, разгоняя обиду и заполняя пустоту чем-то неожиданным — насыщением и лёгким, едва уловимым чувством гордости.

Он увидел меня.

Его реплика эхом отдавалась внутри, касаясь чего-то давно забытого, спрятанного. Это было нечто, чего я никогда не слышал о себе. Чего, возможно, даже не ждал. Это было нелепо, грубо, по-роминому, но… это была самая большая похвала, которую я когда-либо получал.

И в тот момент я понял: я хочу соответствовать этому образу.

Я хотел быть кем-то, кем он мог бы восхищаться. Кем-то, кого он мог бы назвать своим другом. Или… даже кем-то большим.

Мне хотелось, чтобы это ощущение продолжалось. Хотелось идти рядом, слушать его голос. Хотелось, чтобы он снова сказал что-то, что заставит меня почувствовать себя… значимым.

Хотелось быть достойным этого взгляда.

Этот заряд, это странное сочетание облегчения и страха — от того, что тебя увидели и оценили.

Возможно, именно тогда я впервые осознал: я не хотел терять это признание.

Не хотел терять… его.

Того, кто сделал меня живым.

Сейчас:

Телефон в руке пиликнул. Глеб вздрогнул от неожиданности, будто звук прорезал густую тишину в его голове. Он моргнул, выныривая из вязких мыслей, и поднял взгляд на экран.

Аноним:

— Это сильно.

Аноним:

— И это… всё объясняет.

Глеб нахмурился, чувствуя, как эти слова вдруг потянули что-то внутри. Как будто надавили на больное место, которое он старательно обходил стороной.

Глеб:

— Что объясняет?

Его пальцы замерли над экраном, прежде чем отправить сообщение.

Ответ пришёл быстрее, чем он ожидал.

Аноним:

— Почему ты так зациклен на нём.

Губы Глеба дрогнули, а пальцы сжали телефон сильнее. Он скривился, чувствуя, как внутри поднимается волна протеста, а вместе с ней — странная, тягучая тяжесть.

«Я не зациклен», — подумал он, но даже в своей голове эта мысль звучала фальшиво.

Он быстро начал набирать ответ, нервно стуча по экрану:

Глеб:

— Я не зациклен.

Но едва он нажал «отправить», понял, насколько это звучало… глупо. Очевидная ложь.

Он закрыл глаза, сцепив пальцы на лбу. Глубокий вдох. Выдох.

«Просто объясни. Просто напиши что-нибудь другое.»

Он открыл глаза и начал печатать:

Глеб:

— То есть…

Но не успел. Ответ пришёл быстрее.

Аноним:

— Ты только что рассказал, что он изменил твоё восприятие себя.

Аноним:

— И ты не хочешь его терять.

Глеб задержал дыхание. Казалось, слова на экране подсветили то, что он сам боялся сформулировать.

Фразы были простыми, но каждая из них резала, как тупое лезвие.

Сегодня в её ответах было что-то беспощадное. Она говорила так, будто держала его сердце на мушке, безошибочно зная, куда выстрелить.

«Снайпер», — мелькнула мысль.

Он нервно провёл рукой по лицу, стирая следы невидимой усталости, и начал печатать:

Глеб:

— Да.

— Но это не значит, что я… не знаю.

— Хочу его к себе привязать.

Он замер, перечитывая отправленные строки.

А потом медленно опустил телефон на стол.

«Точно не хочу?» — мысль вспыхнула в голове, и от её веса плечи напряглись ещё сильнее.

Секунда. Другая. Минута.

Аноним:

— Допустим. Но ты знаешь другое.

Глеб нахмурился, пальцы сами собой крепче обхватили телефон.

Глеб:

— Что я знаю?

Ответ пришёл почти мгновенно, будто она только и ждала его вопроса.

Аноним:

— Ты знаешь, кем хочешь быть, когда он рядом.

Его сердце болезненно сжалось. Воздух будто стал плотнее, прилип к горлу. Эта простая фраза — казалось бы, безобидная — заставила всё внутри перевернуться.

Пальцы дрожали над клавиатурой.

Глеб:

— Я пытаюсь понять, кто я, когда он рядом.

Он перечитал сообщение. Эти слова казались одновременно слишком простыми и пугающе правдивыми. Но остановиться было невозможно. Напряжение внутри нарастало — хаотично, неуправляемо, требуя выхода.

Глеб:

— И это сложно. Потому что… я не знаю.

— Когда я преграждал ему дорогу, моя мотивация была совсем другой.

— Это был… всплеск. Взрыв эмоций. Но точно не подвиг.

— Я никого не защищал тогда.

— Я просто хотел доказать… что не ошибся в нём.

— Что он мой идеальный тип.

Он прикусил губу, чувствуя, как внутри что-то дрожит, но тут же продолжил, будто боялся потерять нить:

Глеб:

— Я хотел доказать, что он тот, кем я его представлял.

— Но в то же время это оказалось не так…

— Поэтому я просто хотел отыграться. На нём.

Слова давались тяжело, как будто каждое было ножом, которым он сам себя резал. Но он всё равно продолжил:

Глеб:

— Он придумал себе меня, а я просто…

— Притворился, что я именно такой.

Его руки сжались, телефон чуть не выскользнул из пальцев.

Глеб:

— Я будто вру. Себе. Ему. Всем.

Он остановился. Пальцы замерли, не двигаясь. Всё внутри было готово разлететься, как перегретая лампочка.

Но до конца написать он так и не успел.

Телефон пиликнул. Ответ пришёл слишком быстро.

Аноним:

— Тише.

— С чего ты взял, что это — ложь?

— Ты же вышел к нему тогда.

— Он увидел тебя, потому что ты преградил ему дорогу и высказался.

— Он же не сказал тебе, что ты трус, потому что не вмешался в драку, защищая «товарища».

— Ему было важно другое.

Глеб уставился на экран, чувствуя, как внутри всё вдруг застыло. Её слова были мягкими, но при этом в них было что-то, что цепляло его за живое. Эта уверенность… Её уверенность в нём. Она звучала почти утешительно, но внутри она вызывала не облегчение, а что-то другое — чувство, будто его раздевают до самой сути, не давая прикрыться. И ей не понравится, что там, внутри.

Телефон снова замигал.

Аноним:

— У меня… есть человек, такой же.

— Он не задаёт лишних вопросов. Не мучается раздумьями. Просто приходит, делает, побеждает.

— И твой друг, кажется, из таких.

— Я уверена, он никогда не задумывался над этим. И уж точно не жалел о том, что выбрал тебя в качестве друга.

Он замер, глядя на экран. Пальцы медленно сжались вокруг телефона.

Его взгляд пробежал по строчкам, затем вернулся к началу. Он перечитывал эти сообщения снова и снова, будто пытался выловить в них нечто большее, чего, возможно, там даже не было.

«Не думает, не жалеет… выбрал тебя…»

Эти слова щекотали что-то внутри, поднимали старые сомнения, которые он пытался игнорировать.

И тут пришло ещё одно сообщение.

Аноним:

— Ты знаешь, кем хочешь быть, когда он рядом.

Она повторила это. Она знала, что повторяет.

Аноним:

— Лучшей версией себя.

— Эти отношения заставляют тебя расти.

— И это не так уж плохо, правда?

Глеб почувствовал, как что-то внутри тихо щёлкнуло. Её слова звучали, как окончательный вердикт. Спокойно, уверенно. Как будто она давно знала то, что он только начинал осознавать.

Глеб:

— Я боюсь, что он меня не знает.

— А когда узнает — разочаруется.

Он отправил сообщение, а потом прикусил губу, как будто это могло остановить волну эмоций, которая поднималась внутри, захлёстывая его с головой.

Экран светился пустым полем. Ответа не было. Секунда тишины. Потом две. Три. Казалось, пауза растягивается до бесконечности, надавливая на грудь тяжёлым грузом ожидания.

Наконец телефон коротко мигнул, заставив его вздрогнуть.

Аноним:

— А как ты вёл себя тогда?

Глеб заморгал, прочитав это.

Глеб:

— Тогда?

Ответ пришёл без промедления.

Аноним:

— После светофора.

— После его слов.

— Ты был под их воздействием.

— Ты был уязвим.

— Так как ты себя вёл, милый?

Её последний вопрос словно прошёл сквозь защитные барьеры, которые он выстраивал годами. Это «милый» застряло в его голове, вибрируя в тишине, словно капля воды, упавшая в пустую чашу.

Он медленно опустил телефон, положив его экраном вниз на стол. Уткнулся взглядом в окно, но ничего не видел, кроме серой снежной круговерти, которая клубилась под светом мутных огней.

«Как я себя вёл?»

Этот вопрос, простой и невинный на первый взгляд, эхом отдавался внутри. Не отпускал.

«Я был уязвим», — мелькнула мысль. Она звучала просто. Слишком просто. Но за этой простотой скрывалось гораздо больше.

Ему не хотелось вспоминать. Но воспоминания сами по себе поднимались на поверхность, как старая киноплёнка — потрескавшаяся, но всё ещё насыщенная. Голос Ромы, его смех, странная лёгкость в шаге, которая тогда так раздражала. Теплота в его взгляде. И та фраза, обжигающая, как первый глоток горячего кофе на морозе.

Глеб снова потянулся к телефону, но рука замерла на полпути.

Будто в этих нескольких строчках уже был спрятан ответ. Ответ, от которого он больше не сможет убежать, как бы ни пытался.

«Я был уязвим», — подумал он. И тут же нахмурился.

«Но что я на самом деле чувствовал?»

Тогда:

Я не сразу понял, что был счастлив.

Сейчас, вспоминая тот день в мельчайших деталях, я вижу, как всё было пропитано этим странным, почти незаметным счастьем. Но тогда, сидя за крохотным столиком в углу кафе, я этого не осознавал.

Рома вернулся из уборной через десять минут. Всё это время я сидел, нервно постукивая пальцами по столешнице, и пытался понять, зачем вообще согласился прийти сюда. Рядом лежали дешёвые рекламные буклеты — их кричащие цвета раздражали глаза. Запах свежемолотых зёрен и смеси сиропов висел в воздухе, а тихий шум разговоров казался почти невыносимым.

Когда он наконец вышел, бодрый и даже… освежённый, я почувствовал, как внутри всё напряглось. Его лицо было вымыто, кровь стёрта, а пуховик застёгнут так плотно, что скрывал все следы на футболке. Он шёл уверенно, с этой лёгкой, почти небрежной походкой, которая казалась вызывающей. В руках он что-то крутил — телефон или ключи, я не разглядел.

— Ну что? Чего ты сидишь? — он кивнул в сторону стойки, даже не остановившись у стола. Прошёл мимо меня, продолжая говорить:

— Ты будешь что-то заказывать?

Его голос прозвучал слишком громко, и я вздрогнул. Весь зал обернулся. Несколько молодых людей за соседним столиком бросили на нас недовольные взгляды, а пожилой мужчина у окна нахмурился.

Я хотел провалиться под землю.

— Эй! — повторил он ещё громче, протягивая ко мне руку, как будто собирался дотянуться до меня через весь зал. — Ты что, забыл, как говорить?

Я растерялся. Совсем. Даже машинально подскочил с места, но не смог придумать, что ответить. Рома же, как ни в чём не бывало, стоял рядом с бариста, вытащил карту, причём настолько неуклюже, что та едва не выпала у него из руки, и с широкой улыбкой произнёс, тыкнув в неё пальцем:

— Давайте два.

Два. Без уточнений. Без обсуждений. Без лишних вопросов.

И его голос… этот непринуждённый, полный какой-то детской лёгкости тон, заставил меня немного расслабиться.

Он стоял у стойки в ожидании напитков, раскрасневшийся от мороза; его уши пылали алым, а глаза, цвета крепкого чая, сияли, согревая лицо. Длинные оранжевые ресницы, которые слегка слиплись от воды, поблёскивали в свете ламп. Его громкоголосость, несуразный пуховик, который казался больше его самого, эта странная… свобода — всё это выглядело так абсурдно, что я вдруг… улыбнулся.

Я действительно улыбнулся.

Не помню, когда это происходило в последний раз — так, чтобы искренне, не из вежливости, не ради приличия. Просто потому что. Потому что смешно. Потому что тепло.

Потому что был он.

Когда он вернулся с двумя бумажными стаканчиками, я уже перестал злиться. Его глупое «два» показалось мне даже очаровательным. Мы сели за стол, и он, как ни в чём не бывало, протянул мне мой кофе, будто мы были знакомы уже лет десять. Будто это была наша рутина.

— Ты всегда такой громкий? — спросил я, не сдержавшись.

— А ты всегда такой зануда? — парировал он с таким задором, что я не смог не рассмеяться.

И теперь я понял: я был счастлив. Именно тогда. С ним. В этом нелепом кафе, с его безумной громкостью, странными жестами и полной несуразицей. Я всё время думал, что стремлюсь к вершинам, постигаю идеалы, что хочу избегать клише. Но вот я прогуливал пары в поисках ощущений, пил этот проклятый капучино и влюблялся в около плохого парня Рому, который продолжал быть моим идеальным типом. Все мои табу были нарушены. И всё равно я был счастлив. Потому что это был он. Потому что ему было плевать, каким я был, и мне самому вдруг стало плевать на все свои душевные распри. Я будто о них забыл.

Он не видел моих масок. Не замечал их. Ему это просто было неважно. И мне стало неважно в том числе.

Я отпустил ситуацию, выпустил контроль из рук. Я захотел быть собой.

— Будем друзьями, — сказал он тогда, откидываясь на спинку стула и улыбаясь. — Я вдруг понял, что ты сгодишься.

Его слова ударили неожиданно. Они пронзили меня, как холодный ветер, но вместо того чтобы замёрзнуть, я вдруг почувствовал, как внутри разливается тепло.

Впервые за долгое время я чувствовал, что меня видят. Настоящего меня.

И я не чувствовал себя обнажённым, не чувствовал смущения. Я… чувствовал себя закутанным в тепло его пуховика, где хватало места для нас обоих.

Сейчас, глядя на снежные вихри за окном, я понимаю, что в тот день я всё-таки спас кое-кого. Я спас себя. Или это он… на автопилоте продолжая геройствовать, спас и меня заодно. Не знаю, почувствовал ли он, что мне нужна помощь, или сделал это из своих собственных причин, просто так, например. Но он спас меня. Спас от одиночества, от тоски по тому, кто наконец-то смог бы меня увидеть. Потому что он увидел.

И я был благодарен. Такой благодарности я не испытывал никогда.

Сейчас:

Аноним:

— Так ты притворялся не перед ним.

— Ты притворялся перед собой.

Глеб нахмурился.

Аноним:

— Притворялся, что не был счастлив.

— Потому что признать счастье страшнее всего.

Он выдохнул резко: её слова выстрелили в упор. Всё внутри вдруг болезненно защемило, но спорить с этим он не мог.

Глеб:

— Я испугался.

— Что, если признаюсь себе, что не ношу масок перед ним…

— Эта мысль перерастёт в ту, где я не ношу масок только перед ним.

— А дальше…

— Это сделает меня самым безоружным человеком на свете. Перед страхом, что я не смогу его отпустить.

Пальцы сжали телефон так сильно, что костяшки побелели.

Аноним:

— Разве ты говорил мне, что тебе нужно его отпустить?

Пауза. Глеб смотрел на экран, но ничего не писал.

Аноним:

— Ты сказал мне две вещи.

— «Я пытаюсь понять, кто я, когда он рядом».

— И «Что я готов сделать, чтобы он был рядом».

Эти слова будто перекрыли ему дыхание.

Аноним:

— С первым ты уже разобрался.

— Теперь разберись со вторым.

Телефон в руке Глеба продолжал мигать от новых сообщений. Его пальцы безвольно зависли над экраном, будто потеряв всю силу.

Глеб:

— Ты хочешь, чтобы я…

Аноним:

— Да.

Глеб:

— Чтобы я ответил?

Аноним:

— Да.

Глеб:

— На что я готов?

Аноним:

— Именно.

Он сидел так долго, что экран погас, и пришлось снова его включить. Её сообщение всё ещё светилось слишком резко. Маленькие буквы, которые вдруг стали огромными.

«На всё», — эхом разнеслось у него в голове. Ответ был таким простым. Но почему тогда он казался таким тяжёлым?

Глеб:

— На всё.

Ответ пришёл почти одновременно с его сообщением.

Аноним:

— Тогда иди.

Глеб нахмурился.

Глеб:

— Это всё?

Аноним:

— А что ты хотел услышать?

Глеб:

— Не знаю. Изначально, вроде бы, совет…

Аноним:

— Вот мой совет:

— Представь, что ты уверен в себе так же, как уверен в своих чувствах к нему.

— И всё станет проще.

Глеб невольно рассмеялся. Это был первый раз за долгое время, когда он почувствовал, что напряжение внутри хоть немного отступило.

Аноним:

— А сейчас я отправлю тебе свой номер телефона.

Глеб поспешно начал набирать сообщение.

Глеб:

— Стой, нет, не надо, я не хочу…

«Беспокоить тебя», — закончил он в голове. Номер уже пришёл.

Аноним:

— Для экстренных случаев. Неважно, день или ночь.

— Не стесняйся звонить. Я люблю любовные драмы. Особенно дешёвые. Они всегда снимаются с первого дубля.

«Экстренная связь», — повторил он про себя, чувствуя, как в горле застрял ком.

Впервые за столько месяцев кто-то протянул ему руку так просто, так искренне. От этого внутри стало одновременно тепло и неловко. Чувство, которое он почти забыл, медленно заполняло его грудь. Это не было спасением, но… это было похоже на него.

Глеб улыбнулся и покачал головой.

Глеб:

— Ты подбадриваешь меня тем, что моя драма выеденного яйца не стоит?

Аноним:

— Я говорю, что она искренняя.

— И настоящая.

— Досними своё кино, милый. Я при любой концовке буду рядом.

Он замер, задержал пальцы над экраном. Потом медленно набрал:

Глеб:

— А ты не слишком резко стала называть меня «милый»?

Аноним:

— Мы сблизились. Тебе не нравится?

«Так легко об этом говорит», — подумал Глеб и почувствовал, как его щеки слегка покраснели. В голове вдруг всплыли все те вещи, которыми он с ней поделился за эту ночь, прожитую будто с открытым сердцем.

Глеб:

— Мне нравится.

Он снова сделал паузу, глубоко вдохнул и, наконец, написал последнее сообщение:

Глеб:

— Спасибо за совет, ангел-хранитель.

Он медленно выдохнул, поднял глаза, а затем резко откинулся на спинку стула. Мысли крутились в голове одна за другой, но все они сводились к одному:

«Если бы не ты, я бы навечно застрял в своих мыслях».

| | | | | ||| |