Глава 14 (2/2)

Дьявольский, леденящий душу смех сотрясает воздух. Кровавые слезы стекают по бледной коже, кровь с уголков губ капает на смятую траву, рыжие волосы словно колышет невидимый ветер.

Они напоминают живой огонь.

Дазай срывается на бег.

Ухмылка Чуи перерастает в безумие, на его ладони формируется переливающийся шар. Он взмахивает рукой, и в этот момент от сильнейшего напряжения кости смещаются, деформируя его конечность. Гравитон устремляется в огромную воронку, оставшуюся от лаборатории, и спустя секунду обе его руки безвольно повисают по бокам. С обожженной и разорванной кожи капает кровь.

Прежде чем шар достигает цели, вокруг Накахары разгорается черное пламя. Его тело сгибается пополам в приступе смеха, и он падает на землю, заливая её собственной кровью.

Но даже с искалеченными руками рыжий встает.

Даже когда его тело распадается на части, он делает шаг вперед. В воздухе вокруг него формируются маленькие неустойчивые черные шары, границы которых дрожат. Чуя истекает кровью, как будто его тело пронзают десятки лезвий.

— Чуя! — Дазай тщетно пытается поймать его, попутно уворачиваясь от летящего гравитона, но когда Чуя поворачивается, черное пламя ударяет Осаму в грудь. Этого недостаточно, чтобы сжечь плоть, но достаточно, чтобы дыхание перехватило и ноги подкосились. Он падает на землю, отлетая на нескольких метров, в то время как Накахара поворачивается обратно к обломкам, задыхаясь собственной кровью.

— Остановись!

Чувствуя, как гудят собственные кости, Дазай поднимается и добирается до Чуи, обхватывая руками окровавленное тело в тот момент, когда его снова обжигает с чудовищной силой.

Он активирует способность, но она не действует.

Чуя пытается вырваться из хватки, темно–красное пламя атакует Дазая со всей своей яростью. Осаму давится собственной кровью, тело сводит судорогами, но он не отпускает, концентрируя свою энергию и продолжая активировать способность.

Ему больно держаться за Чую.

Кожа горит в тех местах, где они соприкасаются.

Небо заливают голубо-красные вспышки. Они, словно в яростном бою, сплетаются между собой, подавляя друг друга до тех пор, пока голубые ленты не окутывают тело Чуи, и одна из них не закрепляется на его шее.

Тело рыжего обмякает, красные отметины потухают и становятся черными, но не исчезают с его кожи.

— Вот так, осторожно. — Дазай задыхается, его зрение затуманивается от боли, и они оба падают на землю. Он смотрит несколько секунд на чужую окровавленную шею с слегка переливающейся голубой полоской на ней. «Что это, черт возьми, такое?» — последнее, что проносится в голове перед тем, как веки наливаются свинцом, и он теряет сознание.

•••

Дазай просыпается от ноющей боли, охватывающей все тело. Дышать сложно, в горле пересохло, а глаза неприятно слезятся. Он опускает взгляд, замечая перебинтованные ладони и рассматривая корсет, сдавливающий ребра. Дверь в палату щелкает, и через пару секунд рядом с ним появляется Йосано.

— С пробуждением, — говорит она, приподнимая спинку кровати. Прежде чем Осаму успевает что-то сказать, девушка протягивает ему стакан с трубочкой и придерживает, пока он медленно пьет. — Тебе не следует болтать сейчас. Состояние все ещё тяжелое, так что засыпай.

— Где Чуя? — Дазай хрипит, вопрос дается ему с явным трудом.

Йосано садится рядом, принимаясь менять бинты на руках.

— В соседней палате. — её голос звучит устало и немного надломленно. — Как ты себя чувствуешь?

Акико знакома с Дазаем с первого дня, как Огай притащил его в порт. Несмотря на то, что она презирает все, связанное с мафией, между ними с Осаму всегда царило понимание. Возможно, ненависть к Мори их объединяла. Когда Фукудзава забрал девушку в агентство, они не поддерживали связь намеренно, но если случайно встречались, всегда в глубине души были рады друг другу.

— Неважно, как я себя чувствую, — пальцы Дазая дрогнули. — Скажи мне, как он?

Акико отводит взгляд, когда думает над ответом. Она не сталкивалась с таким прежде, никто не сталкивался, но она читала о чем-то отдаленно напоминающем. Девушка была уверена, что Дазай спросит, но в этом случае её знания ничтожно малы, как и способность объяснить, но все же...

— Он... жив. — она не может сказать больше ничего, что могло бы облегчить ситуацию.

Дазай не отвечает, только устремляет холодный взгляд, требующий объяснения. Йосано ещё раз вздыхает из-за отсутствия слов.

— Я вылечила все травмы, но на его теле остались отметины… судя по всему, он слился с Арахабаки или что-то вроде того, — девушка делает неопределенный жест рукой в воздухе, продолжая говорить. — Он не начнет буйствовать до тех пор, пока его сдерживает твоя способность, но и вместе с этим вряд ли проснется. — интонация указывает на то, что это все, что она может сказать, и Дазай уже собирается задать свой вопрос, как его опережают. — Кстати о твоей способности, как ты это сделал? Я никогда не видела от тебя чего-то подобного.

Осаму рассматривает потолок, задумываясь над тем, как это получилось, и понимает, что сам не знает ответ.

— Возможно, я направил очень много энергии…

— Это невероятно, — встречаясь с непонимающим взглядом карих глаз, Йосано поясняет. — Твоя штука не дала Чуе погибнуть. До сих пор не дает. — девушка недолго обдумывает что-то и добавляет. — Ты, черт возьми, остановил слетевшего с катушек Бога.

Дазай не отвечает ей. Ему нечего ответить, потому что Чуя не спасен. Если внешне Арахабаки спокоен, то внутри он, должно быть, продолжает буйствовать, и в таком случае страшно представить, что сейчас испытывает Накахара.

— Что нам с этим делать?

Акико сразу понимает, о чем спрашивает Осаму. Она поднимает взгляд, встретившись с пустыми карими глазами.

— Дазай… мне очень жаль. Если бы хотя бы знала-

— Не стóит, Йосано. Ты и так сделала достаточно… спасибо. Я смогу увидеть его вечером?

Акико не могла видеть этого человека в таком состоянии. Осаму никогда не показывает свои истинные чувства и эмоции, но сейчас, казалось, все маски, что у него были, треснули.

— Я предупрежу, чтобы тебе помогли дойти.

Получив кивок, Йосано молча покинула комнату, и тяжелый вздох вырвался из груди, как только дверь закрылась. Подняв глаза, она встретилась взглядом с директором, появление которого даже не заметила.

— Как он? — поинтересовался Юкичи, сложив руки за спину. Глядя на уставшее и поникшее лицо девушки, он уже знал ответ.

— Проснулся… могу я пойти, Фукудзава-сан?

— Конечно, — мужчина кивает, и когда Йосано проходит мимо, он останавливает её, положив руку на плечо. — Не нужно ни в чем себя винить, ты сделала все, что могла.

— Я не виню, просто… — Акико вздохнула, пытаясь подобрать слова. — не могу его видеть таким. — она подняла глаза, посмотрев на мужчину. — Если вы можете, пожалуйста, помогите им.

— Обещаю сделать все, что в моих силах.

Он убрал руку, позволяя пройти, и, когда девушка скрылась в коридоре, вернулся в свой кабинет, набирая давно знакомый номер.

— Здравствуй, Джеймс.

•••

Дазай сидел около кровати, устроив голову у Чуи на животе и прикрыв глаза. В дверь тихо постучали, и через пару секунд на пороге появился Фукудзава. Шатен выпрямился, поморщившись от боли.

— Дазай-кун, тебе стоит лечь. Твои раны заживут быстрее, если не будешь их напрягать.

— Не волнуйтесь об этом. Я в порядке, — безэмоционально ответил Осаму, махнув забинтованной рукой.

Мужчина прикрыл дверь, проходя в палату и усаживаясь в кресло. — Хотел обсудить с тобой кое-что.

Дазай кивнул, устремляя на него выжидающий взгляд.

— Я знаю одного эспера, который, возможно, сможет помочь. Его зовут Питер Джеймс,* способность — «За сумеречным порогом». Этот человек может видеть и исцелять души людей. Он стар, живет в Англии, поэтому организовать его приезд было довольно проблематично… Я отправил за ним Ацуши и Куникиду, они прибудут через три дня. За это время нужно будет перевезти Чую-куна в больницу. Озаки-сан сказала, что возьмет этот вопрос под свой контроль.

Шатен скептически выгнул бровь. — И этот человек просто согласился помочь?

— Скажем так, — Юкичи сделал неопределенный жест рукой. — Когда-то я тоже помог ему, и сейчас он готов отплатить мне тем же. Джеймс не из тех, кто стал бы торговаться, но даже в таком случае я был бы готов согласиться на его условия.

Дазай пристально смотрел на него некоторое время, после чего с едва заметным недоверием спросил:

— Почему вы помогаете, Фукудзава-сан?

Мужчина грустно улыбнулся. — Знаешь, был один человек, которым я очень дорожил, — Дазай молчал, но в его глазах мелькнула тень удивления. — В какой-то момент мы поругались из-за глупости и перестали общаться… Я скучал по нему. — Юкичи хмыкнул. — Не думал, что когда-нибудь в этом признаюсь. Не так давно мы возобновили общение, все шло хорошо, и я впервые за много лет снова почувствовал себя счастливым… А потом он погиб. — Осаму встретился с взглядом серых глаз, и ему стало не по себе от того, сколько невысказанной боли в них было. — Я каждый день ругаю себя за свою гордость, жалею о том, как много времени упустил, и я… просто хочу, чтобы вы оба были счастливы, Дазай. Мне прекрасно видно, как вы смотрите друг на друга — я заметил это ещё тогда, когда мы собирались для обсуждения плана по устранению Гильдии. — щеки Дазая слегка порозовели. Он всегда думал, что отлично скрывает свои чувства. — Ты уже терял дорогого тебе человека и не заслуживаешь переживать это снова. Никогда не заслуживал. — Юкичи посмотрел на растерянного Осаму. Он впервые видел его таким. — Вот почему я тебе помогаю.

— …Спасибо, — Дазай прочистил горло, устремив взгляд на спящего Чую. — Значит, через три дня.

•••

На следующий день Чую действительно перевезли в больницу Портовой мафии. Осаму все время был рядом, поэтому никто не осмеливался комментировать или задавать вопросы относительно вида больного — черные узоры на лице и теле выглядели жутко, и единственное, что могли себе позволить медработники, это с опаской глянуть на них, прежде чем приступить к выполнению своих обязанностей. Врачами было установлено, что Чуя находится в состоянии глубокой комы,<span class="footnote" id="fn_36691660_0"></span> поэтому его определили в палату интенсивной терапии.<span class="footnote" id="fn_36691660_1"></span>

Травмы Дазая тоже держали под наблюдением: многочисленные ожоги высокой степени, ушибы и растяжения обрабатывали по несколько раз в день, и к тому времени, как должна была состояться встреча, он уже мог передвигаться без посторонней помощи. От одного вида бессознательного Чуи с десятком подключенных проводов и приборов грудь болезненно сжималась, но, несмотря на это, Дазай почти на постоянной основе находился рядом с ним.

Три дня пролетели быстро.

•••

Раздался стук. В палату вошел Фукудзава и мужчина лет шестидесяти. Судя по одежде — поклонник английской моды и традиций: деловой кашемировый костюм-двойка в неброскую клетку, белая рубашка с галстуком, темно-коричневые туфли — все это придавало ему особую привлекательность и солидность. У него было хорошо сложенное тело среднего роста, короткие, слегка вьющиеся темные волосы с проглядывающейся сединой, светлая кожа с едва заметными морщинами. На первый взгляд он кажется мнительным аристократом, однако теплый взгляд его глубоких темных глаз выдавал в нем по-настоящему доброго человека.

— Здравствуй, Дазай-кун. Питер Джеймс — эспер о котором я тебе рассказывал, — Юкичи перевел взгляд на стоящего рядом мужчину. — Джеймс, это Осаму Дазай.

Мужчина дружелюбно улыбнулся и протянул руку. — Рад знакомству, Дазай.

Осаму ответил на рукопожатие и кивнул. — Взаимно, мистер Джеймс. Спасибо, что приехали.

— Прошу, оставь эти формальности! Можешь называть меня по фамилии, этого вполне достаточно.

Дазай сам не заметил, как расслабился — от мужчины исходила очень светлая энергия, его непринужденная манера речи, мягкие черты лица — все это словно притягивало и располагало к нему, лишая взаимодействие любого напряжения. Из мыслей его вернул голос Фукудзавы.

— В таком случае я вас оставлю. Нам не стóит терять время, верно?

Осаму кивает, и когда дверь за

Юкичи закрывается, Джеймс оставляет в кресле небольшой кожаный портфель и подходит к кровати, на которой лежит Чуя. Мужчина немного хмурится, глядя на него, но его голос остается спокойным.

— Ты знаешь, как с этим работать? — он заинтересованно проводит пальцем по переливающейся ленте на Чуиной шее. — Расстегни, пожалуйста, верхнюю часть сорочки, чтобы его грудь была открыта.

Дазай становится по другую сторону кровати, аккуратно отодвигая покрывало и неспешно начиная расстегивать пуговицы, параллельно размышляя над ответом. Он знает, что в любом случае не сделает Чуе больно, но все равно действует с осторожностью.

— Я не знаю, но чувствую. — он понимает, как неопределенно это звучит, и уже готовится к новому вопросу, но следующая фраза вызывает у него удивление.

— В таком случае, знаешь. Твоя способность намного более многогранна, чем ты думаешь, и тебе ещё многое предстоит изучить.

— Но как вы-

Мужчина поднимает взгляд. На его лице играет легкая улыбка. — Ты забыл, что я вижу души людей? Способность — часть твоей души.

Что ж, это имеет смысл.

— Расскажите мне, что случилось с Чуей? — Дазай переводит взгляд на рыжего, касаясь темного узора на его коже.

— Благодаря твердой воле Чуя мог держать контроль над способностью, не давая Арахабаки вырваться. Однако, когда человек энергетически или физически истощен, захватить его тело и поработить сознание не составляет труда… это, собственно, и произошло. Если раньше Арахабаки занимал половину его души, был его частью, то сейчас он пустил свои корни глубоко внутрь, заняв её полностью. — мужчина кладет руку Чуе на сердце — в ту область, где скопление темных узоров больше, чем на любом другом участке тела, и под его ладонью появляется еле-заметное золотое свечение. — Это первый в своем роде случай, но я попытаюсь извлечь Арахабаки из той части его души, которая раньше была от него свободна. Они уже единый организм, и мне не удастся избавиться от него полностью, но вернуть то, как было изначально, стоит попробовать.

Свечение становится ярче, и в следующую секунду из под руки мужчины одна за другой начинают появляться тонкие золотые ленты. Каждая из них струится в воздухе, медленно кружится по комнате до тех пор, пока все они не соединяются вокруг Чуиной кровати, заключая её в сверкающий круг — своеобразное поле, отделяющее стоящих внутри него от остальной части палаты. Когда лент становится пять, их движение прекращается, и все резко замирает.

Так проходит чуть больше пяти минут.

— Вы точно знаете, что делать? — скептический вопрос Дазая прерывает тишину. Он встречается с мягким взглядом черных глаз, в которых читается уверенность, но в противовес этому мужчина со спокойствием отвечает:

— О, совсем нет. Я знаю только теорию... вроде как.

Слова Джеймса заставляют нервничать ещё больше, и у Осаму замирает сердце, когда он наблюдает за тем, как рука мужчины ныряет в грудь Чуи, не проливая ни капли крови и не повреждая кожу. В это же мгновение вокруг них вспыхивает черно-алое пламя, распространиться которому не дают пять золотых лент.

•••

Когда глаза Чуи открываются, он словно плывет среди бесформенной тьмы. Его зрение затуманилось от пелены крови, которая обернулась темным пламенем, пожирающим его и то, что он видит среди всего это…

— Ты снова борешься. Это раздражает.

Он сам?

Размытая фигура, которая выглядит так же, как он, но с кроваво-красными узорами, тянущимися по коже, и белыми бездушными глазами, смотрящими прямо на него.

— Почему бы тебе просто не сдаться?

Ухмылка фигуры злая, безумная, она растягивается все сильнее, и Чуя чувствует, как начинает болеть лицо, но не может остановиться. Это отражение, но оно не отражает Чую. Вместо этого, кажется, у тени есть свой собственный разум, собственное тело — тело, свободное от боли, в то время как Чуя тонет в ней. Он не может говорить, когда кровь заливает его легкие и горло. Не может говорить, когда его скручивает от боли, а кости будто ломаются при малейшем движении. Здесь холодно и жарко. Он дрожит и потеет, и все это слишком...

— Я — это ты.

Другой Чуя направляет густую тьму, которая впитывается в тело Чуи, словно тысяча ножей, пронзающих его кожу со всех сторон. Фигура наклоняет голову, пустые глаза с весельем смотрят на Чую.

— Та часть тебя, которая не пытается бороться.

«Это больно!»

Рука обхватывает щеку Чуи, и символы, переливающиеся на чужой ладони, проникают в его душу, превращая её в пепел. Красные отметины оживают черным пламенем, когда руки фигуры опускаются и сжимают шею Чуи, поднимая его в воздух.

Безумный смех обрывается, когда блеклый золотой луч проходит по темному и холодному лицу. На мгновение фигура замирает, и в этот момент Накахара пытается схватить чужое запястье.

— Нет, ты этого не сделаешь. — другой Чуя рычит, пальцы сильнее сжимаются на горле, а ухмылка превращается во что-то более дикое.

Чуя не может дышать, не может бороться с этим, его власть над телом и разумом ослабевает, и он чувствует, как жизнь в нем медленно угасает. Но он должен продолжать, даже если его борьба бессмысленна. Даже если это заранее проигранная битва, он не может сдаться. Пока в его душе есть хоть искра воли, Чуя будет пытаться.

Он дотягивается до запястий, пальцы впиваются в руки, удерживающие его подвешенным в воздухе. Чуя борется и сопротивляется, и этого недостаточно, но внезапно из темноты появляется золотая лента, плотно обвиваясь вокруг руки фигуры. Она ярко сияет в окружающей их тьме, и черный дым начинает покидать тело Чуи в тех местах, где она соприкасается с чужой бледной кожей.

— Ты этого не хочешь!

Другой Чуя шипит, когда еще одна лента обвивает вторую руку, и в следующую секунду из этой же руки Накахары начинают валить клубы дыма, пока она не очищается полностью.

— Ты же не хочешь быть слабым!

— Убирайся!!!

На теле фигуры появляется все больше и больше порезов. Пять золотых лент оттягивают его от Чуи, впиваясь в разрывая на части, в то время как густой дым покидает тело Накахары.

Истекая черной кровью, другой Чуя кричит в агонии.

Накахара обессилено падает на колени, когда темное облако дыма рассеивается. В этот же момент его глаза широко распахиваются, а изо рта вырывается немой крик.

Теперь каждая линия и каждый порез отражаются на коже Чуи.

«Больно!»

На этот раз они оба — отражение друг друга.

«Это больно!»

На этот раз они чувствуют боль друг друга, как будто они одно целое.

«Это очень больно!!!»

Есть только кровь, боль и одно последнее желание, чтобы все закончилось.

•••

— Что с ним? — спрашивает Осаму, дрожащими пальцами перебирая рыжие волосы.

Кожа Чуи теперь чистая, на ней нет символов древнего проклятия, и он выглядит точно так же, каким Дазай его привык видеть, когда тот спит: невозмутимый, блаженно спокойный.

Не зная о мире вокруг него, его глаза и его душа глубоко во сне.

Он жив, но... его здесь нет. Не совсем.

Его тело продолжает дышать, его сердце продолжает биться, но то, что делает человека тем, кем он есть, молчит. Как будто он полностью исчез.

— Он больше не находится в физической опасности, если это то, о чем ты беспокоишься… поэтому можешь снять её, — говорит Джеймс, указывая на переливающуюся ленту на Чуиной шее.

В глазах Дазая виднеется небольшое облегчение.

— Тогда когда он проснется? — Осаму спрашивает, пытаясь сохранить ровный тон голоса, однако...

— Я не знаю. — Джеймс смотрит на Осаму, на отчаяние, которое он так старается скрыть за маской гнева и недоверия, и мужчина не может сказать ему ничего, что позволило хотя бы немного успокоиться, не может дать надежду на будущее, которое, возможно, никогда не сбудется. И от этого у него самого тянет в груди.

Дазай громко выдыхает, его челюсть напрягается. — Он вообще проснется?

— Это никому неизвестно… но я думаю, он это сделает, — добавляет мужчина после секунды молчания, переводя взгляд на Чую.

Глаза Дазая сужаются с намеком на недоверие. — Вы думаете?

— Я сделал все, что мог, Дазай. — Джеймс говорит спокойно, не обращая внимание на обвинительный тон. — Остальное зависит от Чуи.

Тело, разум и душа Чуи — все застыло в состоянии на краю жизни, в шаге от смерти. Было нелегко очистить его человеческую часть души, в которую проник Арахабаки. Это нужно было сделать не только тщательно, но и чрезвычайно точно. Оставить слишком много — и он снова распространится, разрывая тело изнутри. Отделить больше, чем необходимо, забрать ту часть, что делает Чую тем, кем он есть — и он умрет.

Джеймс видел, что происходило, когда он отделял Арахабаки. Он видел, как две силы — божественная и человеческая, столкнулись. Как одна, вцепившись в другую, не хотела уступать, как другая продолжала противостоять и... как ни одна из них не выиграла. Вместо того, чтобы лицезреть триумф ненависти и хаоса или победу воли и духа, Джеймс стал свидетелем того, как все внутри Чуи замолчало. Оба участника жестокой битвы были повержены.

Обычно, независимо от состояния, в котором находится человек, душа остается зеркалом его жизненной силы. Например, когда он спит и душа спокойна, она напоминает нежные волны среди морской глади. Если же снится кошмар — походит на бушующий шторм. Это всегда что-то, но в случае с Чуей...

Он молчит.

Ни малейшего движения на поверхности его души.

Ничего.