Часть 8 "Теория временной магии" (1/2)
Сначала всё начинается с обманчивой идиллии.
Гермиона сидела в уютной гостиной, и первое мгновение ей казалось, что это «Нора». Тёплый свет, потрескивающий огонь в камине, уютные кресла с пледами, аромат свежей выпечки. Но что-то не так. Слишком яркий свет давил на глаза, пламя в камине бушевало, будто норовя вырваться наружу, стены мерцали, растворялись и появлялись вновь, словно сама реальность здесь была неустойчива. Воздух густел, заполняя лёгкие тяжелым, липким ощущением тревоги.
Рядом вдруг появился Рон. Он улыбался — знакомо, по-доброму, но в глазах что-то хищное, требовательное, как у человека, который привык считать её своей собственностью. Его объятие было слишком крепким, его рука слишком уверенно скользила по её талии, требуя, а не лаская.
— Ты моя жена, Гермиона. Ты должна быть рядом. Всегда.
Он шепчет это ей в ухо, его голос тянется вязкими нитями, обволакивая, душа, лишая сил. Гермиона пытается отстраниться, но её тело будто затекло, движения замедлены, как в кошмаре, где невозможно сбежать.
— Рон… — она хочет сказать, что ей не нравится, что она не хочет, но слова рассыпаются в пустоте.
Её тело напрягается. Рон начинает гладить её сильнее, с намерением проводя рукой по бедру. Гермиона пытается отодвинуться, но Рональд становится всё настойчивее, а её сопротивление превращается в немое отчаяние.
Его ладонь тяжелеет, жар его тела обжигает, а в глазах вспыхивает раздражение, которое сменяется холодной, жестокой уверенностью.
— Ты никчёмная, — внезапно бросает он с резкостью брошенного ножа. — Недоженщина. Никто, кроме меня, тебя не захочет.
Гермиона вздрогнула, но не успела осознать боль этих слов — комната изменилась.
Тошнотворная сцена: Рон с девушкой, её лицо размыто, но смех — звонкий, счастливый. Он наклоняется к ней, произносит что-то веселое и ласковое, и Гермиона знает, что когда-то слышала эти слова. Следующая картинка: другая женщина, Рон прикасается к её спине, его рука скользит точно так же, как когда-то по её телу. Первая любовница мужа, вторая…пятнадцатая… В конце концов, Гермиона перестала считать. Она хочет отвернуться, не видеть этого, но сцены вспыхивают одна за другой, не давая ей выбора.
А вот она уже в своем родительском доме, но он пуст. Разбитые окна, поруганная мебель. Дверь хлопает и слышатся шаги - тяжелые, гулкие, как удары по черепу. Рон идёт к ней, его дыхание похоже на рычание.
— Ты моя жена, Гермиона! Ты должна быть со мной, понимаешь? Так будет всегда!
Его силуэт стремительно растёт, тени от пламени камина искажают его черты, он кажется огромным, заполняющим собой весь мир. Он тянет к ней руки, а она… Она не может двинуться. Воздух сдавил грудь, её голос заперт где-то глубоко внутри.
Но вдруг — тихий звук.
— Нет.
Едва слышный, но он звучит. Он нарастает, как рябь на воде, превращается в вибрацию, в отголосок.
— Нет!
Громче.
— НЕТ!
Она кричит во весь голос, и в этот миг всё рушится. Стены рассыпаются пеплом, огонь гаснет, и Рон исчезает, как тень, смываемая утренним светом.
Гермиона резко распахнула глаза.
В горле першит, дыхание сбилось, сердце колотится так, будто пытается пробить грудную клетку и вырваться наружу. Её пальцы вцепились в простыни, сжимая ткань, словно это могло заякорить её в реальности, оторвать от зыбкого кошмара, который, казалось, всё ещё цеплялся за её сознание липкими тенями.
Ее спальня в Башне старост была тёмной и тихой. За окнами стелился густой ночной туман, свет луны, пробиваясь сквозь стекло, ложился размытыми серебряными пятнами на стены и пол. Огонь в камине давно угас, оставив после себя лишь слабое свечение умирающих углей. Воздух был прохладным, но кожу всё равно жгло — холодный пот покрывал её спину, липкими каплями стекая по лопаткам.
Гермиона медленно подняла дрожащие руки, провела пальцами по лицу, по влажному лбу, по пересохшим губам.
”Это всего лишь сон,” — повторила она мысленно, но сердце не слушалось, всё ещё отдаваясь гулкими ударами в груди.
Грейнджер сжала колени, пытаясь собрать себя воедино. Сон. Всего лишь сон. И всё же он оставил после себя что-то большее, чем простое ночное видение. Он был слишком ясен, слишком реален. Каждый шёпот, каждое прикосновение — она чувствовала их так, будто они и вправду случились.
Как будто это был не сон, а воспоминание.
Её губы дрогнули, глаза защипало. Неужели, это правда? Неужели, она жила в этом немом ужасе так долго, что даже её подсознание кричало о том, что всё было неправильно?
Мысли Гермионы снова потянулись в прошлое будущее, к тому моменту, когда всё казалось таким идеальным. Она вспомнила их свадьбу. Рон, с горящими глазами, обещал ей счастье. Помнила смех Гарри и Джинни, тёплые слова миссис Уизли, слёзы Хагрида, который гордился своей подругой. Тогда всё казалось таким ясным, таким простым.
После свадьбы всё изменилось. Рон устроился на работу в профессиональную лигу квиддича. Его мечта сбылась, но это требовало постоянных поездок, тренировок, матчей. Её же мечты пришлось отложить. Гермиона отказалась от всех предложений и должностей, решив посвятить себя семье. Она искренне верила, что сделала правильный выбор.
Но всё, что она получила взамен, — это одиночество.
Гермиона попыталась заполнить эту пустоту. Три беременности, каждая из которых заканчивалась трагедией и морем тихо выплаканных слез. После третьего выкидыша врачи в Мунго сказали, что шансы родить у неё почти нулевые. Она помнит, как Рон отреагировал на эту новость. Вместо того чтобы утешить её, обнять и разделить с ней и эту часть жизни, он отдалился, как будто внезапная потеря лишила их не только нового совместного будущего, но и любви, что их связывала их когда-то.
Девушка всё чаще замечала раздражение в его голосе, недовольство её выбором одежды, прической, действиями. Гермиона видела его хмурое лицо каждый раз, когда пыталась обсудить что-то из своих интересов или мыслей. То, как он толкал ее или ”поддушивал любя”, заходя каждое утро на кухню, стало таким обыденным, что она перестала это замечать. Гермиона временами пыталась бороться, но сил становилось всё меньше.
И с каждым годом её мир сужался. Друзья отдалились. Гарри и Джинни с головой ушли в свою жизнь и детей, Аврорат занимал много сил и времени. Однокурсники из Хогвартса, работающие в Министерстве, с которыми она когда-то была на равных, теперь смотрели на неё с жалостью. Её единственной отдушиной стали книги и те редкие моменты, когда ей удавалось побыть наедине с собой. А потом появились письма… Его письма…. Наполненные похожей тоской, безысходностью и...пониманием. Два одиночества встретили друг друга и не смогли пройти мимо. И спустя время стали друг для друга всем.
Гермиона выдохнула и сжала кулаки, впечатывая ногти в ладони, чтобы вернуть себя в настоящее.
Прошлое больше не имело власти над ней. Она больше не та Гермиона, которая молчала, терпела, пыталась объяснить себе, что всё не так плохо.
Но тогда почему этот страх всё ещё жил в ней? Почему даже здесь, в безопасности, даже с новым шансом, её сердце так отчаянно билось?
Гермиона подняла голову и посмотрела на дверь.
Нужно встать. Нужно сделать что-то, чтобы сбросить с себя этот липкий осадок кошмара.
Она не позволит прошлому сломать её снова.
∼∽ ∼∽
Драко Малфой медленно водил вилкой по тарелке, почти не касаясь еды. Он не слушал гул голосов вокруг, не вслушивался в разговоры о предстоящем матче по квиддичу и не замечал, как сонные студенты жадно тянулись к кофе, пытаясь взбодриться. Он просто сидел, опираясь локтем о стол, механически ковыряя бекон.
Рядом села Астория — как всегда невесомая и мягкая, но настойчивая в своей заботе.
— Ты как? — негромко спросила она, кладя перед ним тёплый ломтик хлеба, словно убеждая его поесть, пусть даже без слов.
Драко медленно поднял взгляд, глаза серые, но пустые.
— А как я мог бы быть? — его голос звучал лениво, с тенью сарказма.
Астория чуть поджала губы, но не отвела глаз.
— Ну… — протянула она, явно подбирая слова. — Вы говорили с Гермионой вчера в библиотеке. Как всё прошло?
Драко нахмурился.
— А как мы могли поговорить?
Тори задумчиво накрутила на палец прядь волос.
— Не знаю… Может, ты рассказал ей что-то про нас? Или объяснил, кто я для тебя?
Малфой коротко усмехнулся и отвёл взгляд в сторону.
— Конечно, Грейнджер, знакомься, это — Астория, вроде как моя будущая жена, мы связаны брачным контрактом с шести лет, и если мы не поженимся, то на меня падет какая-то страшная кара. О, ты не знала? Великий Люциус Малфой и тут приложил свою долбанную чистокровную руку!
Астория наклонила голову, изогнув тёмные брови, но промолчала. Подождав немного она поняла, что друг не собирается менять точку зрения, поэтому продолжила:
— Драко, я серьёзно.
— Я тоже. — Он стиснул зубы, вдруг резко перестав играть с вилкой. — Разговор с Грейнджер — это слишком серьёзно. Он важен для меня, и я не знаю, с чего начать. Пока не время, Тори. Не торопи меня, пожалуйста….
Она посмотрела на него внимательно, будто оценивая, насколько он честен с самим собой, но настаивать не стала.
— Тео был очень грустный за ужином, — вдруг сменила тему она. — Да и сейчас на завтраке его не видно. Думаю, ему пришло то самое письмо из Министерства.
Драко вскинул брови.
— Неужели? Уже? До Нового года ведь ещё далеко.
Астория медленно кивнула.
— Похоже, они начали рассылку раньше, - она пристально посмотрела на него, будто мысленно спрашивая: а нам скоро придёт?
Драко понял ее с полуслова и пожал плечами, отрезая кусок бекона так, будто ему хотелось разорвать нечто большее, чем просто еду.
— Не знаю. Ещё не изучал этот вопрос, но, скорее всего, да.
И хотя их разговор касался мрачных тем, они сидели слишком близко. Астория положила ладонь ему на предплечье, чуть сжав его, словно передавая тепло. Драко машинально накрыл её руку своей, даже не задумываясь.
Со стороны они выглядели... слишком естественно.
Гермиона бросила быстрый взгляд в их сторону. Её сердце сжалось от странного, неприятного ощущения. Она не отвела взгляд сразу, но на долю секунды их глаза встретились, и она тут же уткнулась в свою тарелку, чувствуя, как щеки вспыхивают жаром.
И тут злобно кольнула мысль: почему она вообще злится?
Это же не её Драко. Не ее друг Малфой.
Не тот человек, с которым она проводила вечера в своем прошлом будущем. Не тот, с кем они с Гарри сидели за столом на Гриммо, обсуждая очередную успешную миссию, деля бутылку огневиски, смеясь и беззлобно подшучивая над Поттером, который снова забыл надеть мантию-невидимку во время операции или в стрессе выкрикнул не то заклинание.
Не тот, с кем она спорила о книгах, фильмах, театре и новых заклинаниях Министерства в дальнем темном углу паба, пока все остальные веселились и пили.
Не тот, кому она писала по ночам, загоняя сов, ожидая ответа с замиранием сердца.
Этот Драко должен жениться на младшей дочери из чистокровного семейства Гринграсс.
А потом…
А потом через некоторое время Астория Малфой будет мертва.
∼∽ ∼∽
Аудитория для занятий по Теории временной магии находилась в одном из самых старых крыльев Хогвартса, куда студенты заглядывали редко. Здесь не было оживлённой атмосферы, присущей классам Трансфигурации или Зелий. Воздух был тяжёлым, напитанным временем, а пыль на книжных полках, казалось, оседала не просто годами, а целыми веками.
В центре стены висел старинный портрет высотой около 9 футов<span class="footnote" id="fn_39157246_0"></span>, окружённый несколькими другими. В его раме находилась элегантная сухощавая старушка — мисс Элеонор Джейн Уиттакер, пожилая ведьма с тонкими чертами лица и ясными голубыми глазами, которые могли бы принадлежать милой бабушке, но вместо этого пристально сверлили любого, кто пытался скрыть от нее правду. На ее лице застыло выражение вечного терпения, свойственного тем, кто видел слишком много. Она всегда носила аккуратную мантию с вышивкой в виде песочных часов, а на голове у неё неизменно была кокетливая шляпка с перьями гиппогрифа, хотя никто так и не понял, где она её достала.
Сама экспозиция портрета представляла собой уютную сцену: пожилая дама в старинной мантии сидит на классическом английском диванчике, попивая чай и держа на коленях вязание и клубок шерсти, который никогда не заканчивается, у ее ног или рядом на диване дремала кошка.
И хоть мисс Уиттакер вовсе не являлась магглорожденной, но её стиль мышления определённо отличался от стандартного волшебного. Она была убеждена, что любое событие — даже самое незначительное — можно разобрать на детали и уловить в нём закономерности. Часто студенты слышали от нее фразу:
— Временные парадоксы, мои дорогие, — это как заплесневелый чайник на кухне: если хорошенько поискать, его можно найти в любом доме, даже если хозяин утверждает, что он там ни разу не завёлся.
Профессор Уиттакер никогда не читала лекции прямо по учебнику. Она предпочитала задавать вопросы, тонко подталкивая учеников к правильным выводам.
Однажды кто-то из учеников (ходили слухи, что это был Фред Уизли) отправился в прошлое с помощью маховика времени, чтобы незаметно стащить шоколадную лягушку у соседа по парте. В результате кто-то другой в тот же момент решил подкорректировать время на старинных часах в Большом зале, из-за чего часы исчезли бесследно.
Директор уже готовился винить домовых эльфов, но профессор Уиттакер, сидя в гостевой раме в кресле с вязанием, покачала головой:
— О, нет-нет, профессор Дамблдор, это определённо работа неопытных хроноворов. Часы исчезли, потому что они одновременно и существуют, и не существуют. Классический случай запутавшейся временной линии! Всё, что нужно, — это отправить кого-нибудь обратно на пять минут раньше и попросить их ничего не трогать.
И, конечно, через несколько часов часы снова появились на своём месте, а у виновника загадочным образом закончился весь шоколад.
В своё время (а точнее, в XVI веке) профессор Уиттакер считалась ведущим специалистом по временной магии. Она разработала теорию «закрытых временных петель» и однажды так успешно применила её, что якобы встретила саму себя в молодости — и дала себе совет, который в итоге и привёл её к успеху.
По легенде, она однажды поймала путешественника во времени, который пытался изменить прошлое, и убедила его, что судьба неизбежна. Никто не знает, что случилось с этим беднягой, но с тех пор в коридорах Хогвартса иногда слышится её голос:
— Ах, молодёжь… Всё норовят изменить прошлое, вместо того чтобы просто его понять!
По Хогвартсу витали любопытные слухи о мисс Уиттакер. Например, что иногда её портрет исчезает – ученики утверждали, что профессор могла «уходить» в другие картины вне Хогвартса, но никто не знает, в какие именно. Некоторые считали, что она перемещается во времени даже в своем портретном виде.
Портрет профессора Уиттакер — это не просто украшение аудитории и коридоров, куда она часто ходит в гости, а настоящий кладезь мудрости, с которым можно посоветоваться, если вас мучает вопрос о времени, судьбе или просто о том, где найти хороший чай. Но если вы задумали что-то подозрительное… будьте уверены: она вас уже вычислила.
Когда последние студенты вошли в аудиторию и заняли свои места, кто-то из старшекурсников не удержался и фыркнул:
— Это же просто нелепо! Магии времени нас будет учить портрет! Причём не просто портрет, а… портрет мертвого человека! Где логика?
Профессор Уиттакер, которая до этого момента тихо сидела на своем диванчике, медленно повернула голову к говорящему. В её взгляде не было осуждения, лишь легкая тень иронии.
— Вы правы, мистер Брукс, — проговорила она ровным, холодноватым голосом. — Со стороны может так показаться, но на самом деле я знаю о времени и магии гораздо больше, чем все ваши другие преподаватели, ныне живущие.
И с этими словами она встала со своего места и шагнула вперёд.
Весь класс ахнул, когда её фигура вышла за пределы рамы, материализуясь в воздухе. Но это было не похоже на облачные очертания Призраков Хогвартса. Это скорее походило на некую проекцию или голограмму. Она была иной — в какой-то момент ей было лет сорок, её волосы были гладко убраны, а спина пряма, как у королевы. В следующий миг она снова была старушкой с острыми глазами, умудренной и спокойной. Её возраст, казалось, сам менялся по воле магии времени.
Профессор Уиттакер слегка склонила голову, замечая потрясенные лица студентов, и сдержанно улыбнулась:
— Время всегда оставляет свой след. Магия времени — одна из немногих стихий, неподвластных магам. Даже Отдел Тайн, как бы ни старался, так и не смог покорить её. Как в стихии огня невозможно управлять всем пламенем мира, так и время не подчиняется нам.
Профессор сделала пару шагов вдоль класса, её тень скользила по полу.
— Когда-то маги решили, что смогут подчинить время. Они создали маховики времени, но тем самым только исказили геометрию магии. Когда их уничтожили, всё начало исправляться.
Она повернулась, её светло-голубые глаза, казалось, смотрели в самую душу каждого ученика.
— Время всегда напоминает нам одну простую истину: у нас есть только одна жизнь. Один шанс сделать всё правильно. Когда человек понимает это, он становится осторожнее в своих поступках, сдержаннее в словах. Не бросает их на ветер.
В классе стояла тишина. Только чужие портреты на стене одобрительно переговаривались между собой, будто обсуждая урок.
Мисс Уиттакер вернулась к своей раме, но не сразу вошла в неё. Она снова посмотрела на класс, точно оценивая, насколько внимательно её слушали.
— Итак, мистер Брукс, — её взгляд остановился на том самом студенте, что фыркнул ранее. — Всё ещё считаете, что портрет не может рассказать вам о времени?
Тот сглотнул и торопливо покачал головой.
— Хорошо, — улыбнулась профессор Уиттакер и, наконец, вернулась в портрет, став неподвижной… но только на время. Потом она будто бы заварила чай, погладила свою кошку и снова вышла из рамы.
Мисс Уиттакер плавно зашагала вдоль класса, её силуэт всё ещё подрагивал, словно её фигура находилась вне времени, то становясь моложе, то вновь обретая свой почтенный возраст.
— Давайте поговорим о том, какие заклинания, связанные со временем, существуют сегодня, — её голос звучал ровно, но в нём чувствовался скрытый огонь. — Некоторые из них вы знаете, некоторые, возможно, применяли, даже не задумываясь об их истинной природе.
Она чуть наклонила голову, и в воздухе перед ней проявились аккуратные надписи, которые профессор сразу же озвучивала:
✦ Темпус – простое заклинание, которое позволяет узнать текущее время. Вы часто его применяете, но задумывались ли вы, что оно делает нечто большее? Оно запрашивает информацию у самой магии времени, пусть и на долю секунды.
✦ Обливейт – заклинание полного или частичного забвения. Оно не уничтожает память, а как бы стирает к ней доступ. Довольно грубый инструмент, если честно, но полезный… в умелых руках.