Часть 15. Эграссель (2/2)

В Эграсселя снова что-то полетело, он едва успел поднять руки, чтобы прикрыть голову.

Он понимал, что нужно бежать, — об этом кричало буквально все, — но исчезающее в вате сознание не реагировало. Наверное, подняться и броситься к двери его заставил инстинкт самосохранения. Спотыкаясь и падая под градом летящих в него предметов и проклятий, он выбежал из лаборатории, захлопнув за собой дверь.

Он бежал по коридорам, не обращая внимания на других. Он чувствовал боль в руках, кровь, стекающую по пальцам, и обиду, обжигающую, словно раскаленное клеймо.

Даже прохладный уличный воздух не помог ему прийти в себя. Он задыхался, но продолжал бежать, пока не захлопнулась дверь его дома. Однако даже оказавшись в безопасности, его сознание продолжало кричать:

«Убежать, скрыться, исчезнуть. Умереть».

Эти мысли навязчиво кружились в голове, не давая успокоиться. Слезы уже бежали по щекам обжигающим ручьем. Хотелось кричать, но голос пропал.

Он утонул в боли.

Воздуха не хватало. Сердце отбивало бешеный ритм так громко, что каждый удар был как выстрел.

Такой же убийственно-хладнокровный.

Дрожь парализовала тело, не давая пройти дальше порога. Эльф согнулся в приступе тошноты.

Прижавшись к холодной стене, Эграссель скатился по ней на пол.

Мерзко, больно, холодно…

Недалеко от него стояла скрипка, которую он опрометчиво забыл убрать. Не собираясь и секунду потратить на мысли о том, что было бы, увидь ее отец, Эграссель достал инструмент из футляра.

Он не чувствовал ладони — только холодные покалывания и мерзкую липкость, — но был полон решимости сыграть.

Ему нужно было сыграть.

Сначала это были просто бессвязные звуки — пальцы совсем не слушались. Заставив их подчиниться, Эграссель начал играть.

Это была уже не та музыка, что раньше. Смычок безжалостно резал струны. Это был хаос, безумие, бред. Мелодия была резкой и диссонирующей, словно крики сотни измученных душ. Струны кричали о боли вместо него.

Он играл, играл, играл, даже когда струны начали впиваться в пальцы до крови. Он чувствовал, как боль пронизывает его тело, но не мог остановиться. Музыка была единственным, что не давало сорваться с края. Он играл даже тогда, когда из-за одного неловкого движения застрявший в ладони осколок порвал несколько струн — эти разорванные струны сшивали раны на его душе. Он продолжал играть, теряя счет времени.

Он кричал.

Он играл, пока его сознание покидало его.

***

Эграссель проснулся от обжигающей боли в ладонях.

Ночь уже давно вступила в свои права, не давая простым смертным возможности видеть без света.

Он поднялся с пола, словно марионетка, ведомая невидимыми нитями. Ноги двигались неуверенно. Шатаясь, но он, словно в трансе, добрался до своей комнаты и зажег лампу.

Его пальцы были опухшими и кровоточили. Из его ладоней торчали осколки стекла, едва поблескивающие в слабом свете огня.

Эльф повернул голову к порогу. С трудом, но он разглядел темное пятно на месте, где он проснулся. Покалеченная скрипка лежала рядом, словно безмолвный свидетель его страданий.

Эграссель снова посмотрел на свои руки в полумраке.

Искалеченные… Как он сам.

Он не смог выдержать этого зрелища. Его снова вырвало.

Несмотря на плывущий мир перед глазами, он старался сохранить сознание. Собственное тело казалось чужим, не контролируемым.

Ему нужно обработать раны.

Слоняясь по комнате между шкафами, словно призрак, он подготовил пинцеты и наполнил таз водой. Аккуратно опустив туда свои руки, Эграссель поморщился и зашипел. Жгучая боль пульсировала все сильнее. Вода мгновенно окрасилась кровью.

Затем он начал кропотливую работу. Осколки стекла были мелкими и острыми, словно иглы. Их нужно было извлечь все до единого, иначе раны могли воспалиться и загноиться. Руки дрожали, но эльф старался держать их неподвижно. Он осторожно поддевал осколки пинцетом, стараясь не сломать их. Это было тяжело, учитывая, что в некоторых местах раны уже запеклись. Разрывать их снова было еще больнее, чем чувствовать стекло в руке. Каждый раз, когда ему удавалось вытащить очередной кусок, он вздыхал от облегчения.

Работа требовала предельной концентрации и терпения. Он вытаскивал осколок за осколком, а они не кончались. Боль была мучительной, но Эграссель старался не обращать на нее внимания. Он сможет потерпеть.

В какой-то момент он почувствовал, что теряет сознание. Подкатывала тошнота. Мир вокруг снова начал расплываться, и он понял, что ему нужно остановиться. Он вытер пот со лба и сделал несколько глубоких вдохов. По щекам снова покатились слезы, которые Эграссель не мог остановить.

Прошло время, он снова принялся за работу. Эльф вытащил осколок, другой… И вот он — последний. Эграссель откинулся на спинку стула, обессиленный. Руки горели огнем. Его взгляд упал на букет увядших полевых цветов, который он все никак не хотел убирать, несмотря на то, что те засыпали лепестками добрую часть стола.

Нужно закончить с этим и отправить Ло письмо…

Эграссель нашел у себя бинты и мазь. Мазь пахла терпкими травами и чем-то неуловимо сладким. Она должна была помочь обеззаразить раны. Эльф осторожно нанес субстанцию на свои руки и тщательно перебинтовал их, как мог.

Может, ему только казалось так, но боль стала чуть слабее.

Попробовав пошевелить забинтованными пальцами, Эграссель почувствовал себя опустошенным. Он взял в руки перо и дописал в утреннем отчете, что некоторое время не сможет появляться в Глассгарфе из-за работы в исследовательском институте, за что извинился.

Он чувствовал себя ужасно, обманывая своего единственного друга, но эльф не мог допустить, чтобы Лололошка переживал за него.

Закончив письмо, Эграссель нашел в себе силы немного прибраться. Он вылил окровавленную воду, выкинул осколки, отмыл пол от рвоты и засохшей крови.

Эльф не глядя убрал скрипку в футляр. Он не нашел в себе сил посмотреть на то, что стало с инструментом.

Едва переставляя ноги, он дошел до кровати. Эграссель свернулся калачиком, но сон не шел. Он неподвижно и тупо смотрел в окно под гудение оглушающей тишины, пока не начало светать. Пока первые утренние лучи не обожгли белокаменные стены Гохледдола.

Глаза эльфа закрывались, не в силах более проливать слезы.

Объединенный город проводил его в сон рассветом, холодным и безжалостным.