Глава Ⅳ (2/2)
И он боится этого, не хочет идти на контакт и как-либо расслабляться, что заставляет Оборотня померкнуть там же и в своих действиях усомниться. Тревога липкой лентой сковывает его сердце, напоминая о хрупкости человеческой жизни перед лицом тьмы. Мрак, который притягивает своей глубиной.
Чонгук ослабляет свою хватку и руки старается свои расслабить, чтобы человеку было удобно в этот самый момент, чтобы тот понял, что находится в безопасности, и больше не боялся его. Ведь никто не посмеет тронуть его рядом с ним, иначе зверь глотку каждому перегрызёт, да на кусочки разжуёт своими острыми зубами, чтобы для каждого это стало самым ценным уроком. Ярость, клокочущая внутри, готова вырваться наружу. Его взгляд, обычно холодный, смягчился, словно растопленный лунным светом. В помещении смешалось всё, начиная от мыслей, заканчивая партнёрами по танцу, и теперь идея Чимина разнообразить всё именно таким образом больше не кажется никому сумасшедшей, даже самой Амиции, которая стоит поодаль от сцены и наблюдает за порядком в зале, готовясь сразу же прийти на помощь, если вдруг это кому-то понадобится. Тень подозрения, однако, не покидала ее глаз, она чувствовала надвигающуюся бурю.
Они останавливаются и стоят так, кажется, вечность, стараются услышать ритмы своих сердец под всеми слоями музыки и других шумов. У них это получается, и Чонгук опять-таки начинает наступать, но несильно, медленно, хочет прочувствовать смертного со всех сторон, и чтобы тот, самое главное, вновь не испугался. Он не может допустить ещё одной ошибки. Воспоминания о прошлых потерях, словно осколки стекла, ранили его душу. Боль, которую он носит с собой, как напоминание.
И Тэхён принимает. Принимает ту ласку, которую хочет передать ему оборотень через тёплые прикосновения, и жмурится до маленьких белых пятнышек, потому что ему нравится. Сладостное ощущение падения в пропасть. В этот момент он был готов поверить в любые сказки, лишь бы удержать это ощущение. Чонгук обходит юношу и всячески дотрагивается до закрытых участков тела, будто ненароком, но лишь забавляется и продолжает своё дело. В этих прикосновениях таилась не только игра, но и жажда близости. Голод, что терзает его изнутри.
Берёт за тёплую ладонь и кружит того, будто на светском балу находится, и лишь искренне смеётся со всего этого, он расслабляется, словно снял с себя тысячу цепей, пропитывается чужой энергией и первый раз за несколько недель рад, что не утопил самого себя в своей же купальне. Чонгук притягивает пленительное тело ближе к себе, но теперь не так резко, как это было, а затяжно, так, чтобы голову сносило, и её начинает сносить, да так, что каждому дурманит сознание. Запретный аромат влечения пьянил их обоих.
Одному от ощущений, испытываемых первый раз, другому — от чужих эмоций, которые стали в одну минуту самой необходимой для него вещью. Искорка жизни в мёртвом царстве. Это была искра, вспыхнувшая в кромешной тьме их существования.
Но всему приходит конец, и конец наступает ровно тогда, когда голоса на сцене затухают, а в зале подключается основной свет, и надо бы отойти друг от друга, забыть, что только что здесь было, но никто из них не может, будто приросли к полу и отцепиться не могут. Реальность, грубая и жестокая, настойчиво возвращала их в свои объятия. Мир, который они так хотели бы забыть, вновь заявляет о своих правах.
— Ты с ума сошёл? — Чимин отталкивает Чонгука от смертного и за руку хватает, при этом как-то странно оглядываясь по сторонам, стараясь не выдавать свой страх наружу, но, кажется, не справляется и уводит оборотня куда-то вглубь театра, проходя через бесконечные лабиринты залов, чтобы дать тому несколько наставлений и чтобы никто не заметил их. Они проходят в одну из пустых комнат, где Чонгук, будто осознавая всё происходящее, берётся за голову и улыбается облегчённо. — Я бы не стал на твоём месте улыбаться. — В его голосе звучал отчаянный шёпот, пропитанный страхом и предостережением. В полумраке комнаты страх Чимина казался ещё более осязаемым, словно густой туман, готовый поглотить их обоих.
Чимину сейчас совершенно не до шуток, сердце его израненное кровоточит, он, как и многие другие, уже потерял одного из товарищей, ещё одной такой же потери он не сможет вытерпеть, эта ноша будет для него слишком тяжёлой, душу раздавит от горя. Всё, что происходит здесь, в этом мире, незаконно и неправильно, но им недозволенно жаловаться, их рты должны быть закрыты, словно зашиты грубой нитью страха. Кровь товарищей, словно черная краска, въелась в их память, оставляя вечный отпечаток вины и бессилия, напоминая о цене молчания.
Это правило, которое никто и никогда не отменит, высеченное в камне тирании, а чтобы остаться в живых, они должны повиноваться власти, или та их обезглавит — вот, что должно быть на первом месте у каждого, но Чонгук об этом не думает и не хочет; он только что смог вкусить запретный плод, запятнанный ядом, но манящий своей сладостью, и он оказался настолько сладким, что остальное его никак не должно касаться. По крайней мере, не на его смене, когда тьма немного отступает.
Чонгук лишь молчит, губы его дрожат от несмелых воспоминаний, он в одну минуту все свои слова забыл и описать своих чувств не может. Он в душе и мыслях своих ещё там, в том зале, где был с тем человеком, который касался его рук, и из его губ снова вырывается вздох с улыбкой, не осознавая, что каждый такой вздох приближает их к бездне. Он касается ладонью своего сердца и ритмичный стук чувствует, и лишь глаза прикрывает, а Чимин его и тревожить не хочет, знает, что с тем происходит, и бояться ещё больше начинает. Он видит в этом лишь безрассудство и надвигающуюся бурю, знамение беды на горизонте. В мечтательном трансе оборотня Чимин видел только грядущую катастрофу, предчувствие сдавливало ему горло, как ледяная рука, готовящаяся к удушению.
Он немедленно должен об этом Юнги доложить, потому что тот сможет предотвратить что-то страшное, что-то грядущее, затаившееся в тени, и, возможно, смертельное. Чимин давно начал подозревать, что с их другом происходит что-то неладное, но до конца каждый из них ничего не мог предположить. В чужой разум не заглянешь, и это было действительно проблематично, словно ходить по минному полю с завязанными глазами, потому что, возможно, там и скрывалась истинная проблема такого поведения.
В этом лабиринте лжи и секретов каждый шаг мог стать последним, а истина была бы похоронена под толстым слоем страха.
Именно поэтому без лишней помощи не обошлось, и Чонгуку в конечном итоге запретили выходить в зал для продолжения концертного шоу, что послужило для каждого не больше, чем ошибкой, фатальной трещиной на хрупком льду надежды, ибо не было ничего хуже оборотня, который находился в ярости и требовал каждого отойти у него с дороги. Запрет стал искрой, поджёгшей фитиль гнева в сердце Чонгука, превратив его в опасного зверя. Это превращалось в цирк, где волк оказался запертым в клетке. Клетке из непонимания и страха. Железная хватка страха сковывала их всех, лишая возможности увидеть в Чонгуке не чудовище, а друга.
— Я требую, чтобы вы все сейчас ушли и дали мне наконец пройти, — он стоял напротив нескольких сотрудников, которые были его братьями по стае, так он, по крайней мере, думал, с отчаянной верой, что его поймут, пока те же не оказались на стороне Амиции и не преградили ему путь обратно к человеку, который сейчас сидит и ждёт его, выискивая своими большими глазами. В глазах — немой вопрос и растущая тревога. В преданных глазах товарищей Чонгук видел лишь отражение собственного бессилия и растущую пропасть между ними, словно стена, разделяющая их прежнюю близость.
— Нет, ты никуда не пойдёшь. Твоя смена на сегодня закончена, не выводи меня ещё больше, не испытывай моё терпение, Чонгук.
— Я не сделал ничего плохого! — Голос дрожит, выдавая непонимание, каждое слово — как осколок разбитой надежды.
— Ты выбрал для танца не того, кого нужно, или ты до конца этого понять не можешь? — Амиция непреклонна, её лицо — застывшая маска гнева и разочарования, она сама дала своим танцорам разрешение на такую вольность, но чувство меры надо знать. Чонгук был последним, кого она могла отчитывать прямо сейчас перед всеми, и она до конца поверить не может, что тот сделал. В холодных глазах Амиции Чонгук видел лишь отражение системы, безжалостной и неумолимой, готовой перемолоть любого, кто посмеет отклониться от правил.
— Я не сделал ошибки, не делай из меня виноватого! — он на крик неосознанно переходит и пытается то ли ей, то ли самому себе доказать, что не причастен ни к чему плохому, что его действия были чисты и искренни. В его словах — мольба о понимании, отчаянная попытка оправдаться. Он до конца себе верить хочет, хочет быть уверенным в том, что его разум не покинул его, и он продолжает за себя всю ответственность нести. Отчаянный крик Чонгука разносился по коридорам театра, эхом отражая его внутреннюю борьбу и страх потери контроля над собой, предвещая неминуемую катастрофу, которая вот-вот разразится над его головой.
— Всех, но не инквизиторов, Чонгук! — крики от этой беседы перерастают в удушающий шум; кто-то уходит, чтобы продолжить выполнять свою работу, кто-то всё так же продолжает стоять и наблюдать за новой ссорой между хозяйкой и её сотрудниками. Каждый вздох наполнен напряжением и любопытством, словно в ожидании кровавого представления. — Ты слышал, что я сказала. Не подходить к людям церкви, кем бы они ни являлись. Ты ослушался меня, я не стану лишать тебя денег, потому что твоё наказание будет другим: ты больше не выйдешь туда за сегодняшний вечер.
Оборотень начинает завистливо смеяться с данных слов. В его смехе слышится горечь, как будто он пытается не обращать внимания на то, что неизбежно. «Это не может быть ничем, как просто шуткой», — думается ему, но ни одна мускула на лице хозяйки не дрогнула. Её слова звучат, как приговор. Её стальной взгляд не меняется, а губы даже не кривятся в очередную усмешку. Чонгук понимает всю серьёзность, когда его закрывают в пустой комнате, вероятно, на ключ, потому что ручка от двери никак не двигается от его напора и всей силы, что он старательно прикладывает. Внутри — лишь холод и тишина, вязкая и гнетущая.
Он срывается на рычание и пытается сбить дверь с петель, но та никаким образом не поддаётся и не собирается этого делать. Дерево стонет, но держится, словно насмехаясь над его бессилием. В каждой трещине слышится издёвка, каждое сопротивление — удар. Магия ему недоступна, не подвластна, и он остаётся гнить там до следующего утра, совершенно никак не сомкнув свои глаза. В полумраке комнаты его взгляд мечется в поисках спасения, но находит лишь отражение собственного ужаса. Все мысли заняты лишь одним человеком, и он мысленно просит его о прощении, что смог оставить, что не попрощался с ним должным образом.
В каждой мысли — его образ, его тепло, размытое и далёкое, как воспоминание о солнце в вечной зиме. Уповает всё на его милость и с тяжёлым вздохом на пол оседает, когда понимает, что за ним ещё долго никто не придёт. Капли отчаяния падают на грязный пол, оставляя тёмные пятна, словно слезы безысходности.
Амиция права: эта пустота и неизвестность стали для него самым страшным наказанием. Каждый час тянется как вечность, наполненная шёпотом его страхов. Каждый удар сердца отзывается болью, глухой и мучительной, как эхо в каменном склепе. А Чимин по ту сторону будет надеяться, что всё сделал правильно.
В его руках невидимая нить судьбы — и он верит, что оборвал её навсегда, обрекая обоих на вечную тьму одиночества.