Глава Ⅴ (1/2)

«Два крыла, разбитые о скалы запрета, стремятся к единению, но обречены вечно падать, в бесконечном танце боли и любви. И эта трагическая красота, эта невозможность союза, делает их падение ещё более завораживающим, ещё более прекрасным, превращая его в бесконечный, вечный ритуал, запечатлённый в памяти времени».

Проходит нещадно несколько дней, сутки, кажется, летят со скоростью света, а на улицах всё так же продолжается сплошной переполох. Жизнь бурлит, мирные жители нижнего социального класса, как обычно, занимаются своими будничными делами, проводя всё своё время за работой на прилавках города, в поле с сырыми овощами, со спелыми фруктами и на скотоводе. Дворяне же не уступают им и стараются на таком же уровне внести хоть какую-то, но самое главное — свою заслугу в развитие королевства и местной экономики. Но в каждом взгляде сквозит тревога, в каждом движении — напряжение, словно предчувствие чего-то неизбежного нависло над городом, как зловещая тень.

Только лишь погода была не на стороне смертных людей. Капли дождя с огромнейшей силой пропитывают сырую и грязную землю и оставляют свои внушительные по размерам лужи, а солнце всё так и не норовило появиться в поле зрения рабочих слуг, тщательно пытаясь скрыться за тёмными немалыми тучами вот уже всё это долгое время. Небо давит своей мрачностью, отражая творящуюся в городе смуту.

В театре неспокойно, а точнее быть, неспокойно лишь одному человеку в его толстых и пугающих своими тайнами стенах. У Чонгука на душе всё гложет и мечется. Он невероятную боль чувствует под сердцем, будто потерял в себе что-то важное и вдруг нужное. Ему определённо чего-то не хватает для полного спокойствия. Ему его не хватает, и он чувствует это всем своим дьявольским нутром.

Он наворачивает чуть ли не десятый круг по общей комнате и резко останавливается. Жар вдруг резко проходит через него, только вот с большей силой: не так, как это было прежде, это был другой жар — не такой сжигающий. Он был пылающим, до судорог болезненным и, кажется, убивающим. Он закатывает глаза до темноты и падает на колени перед своей смертью, будто по ним острым лезвием прошлись, и всё так же замирает в жуткой гримасе боли.

— Слушай, Чонгук, пошли с нами! — в это же время в тёмную гримёрную заходят Юнги и Чимин, которые вмиг забывают о том, о чём они только что говорили и так бурно обсуждали, в ту же секунду меняют свои радостные и восторженные эмоции на встревоженные и подбегают чуть ли не сразу, как оборотень обессилено падает прямо перед ними в долгосрочный сон.

— Ты чего?

— Все нормально?

— Что произошло? — вопросы из любопытных уст льются в бесконечном потоке; никак не передать словами то, что они чувствовали, когда их друг стал похож не на что иное, чем на бледный белоснежный мрамор, который лежал у них на верхних этажах театра, где размещали невероятные пиршества и банкеты.

— Бери его под плечи, его нужно положить на диван, — Юнги не теряется и только команды раздаёт, что нужно подать и что нужно сделать, ибо у Чимина руки дрожат с лихвой и падает всё то, за что он ни возьмётся. Тишина, нарушаемая лишь их тревожными возгласами, становится ещё более зловещей, подчёркивая хрупкость жизни и неотвратимость судьбы.

Он отплатить всей своей добротой пытается, как это сделал Чонгук, когда тот несколько дней выхаживал больного от головной боли и температуры, поэтому старается сам себя в руки взять и не показать младшему рядом с ним, что боится последствий абсолютно не меньше его.

— И что опять случилось? Сначала ты, теперь он. Что за напасть такая? — Чимин лишь больше поникает, глаза опускает, наполненные грустью, и руки на груди в замок складывает, тем самым обнимает себя, чтобы быстрее успокоиться и почувствовать себя в безопасности.

— Он обязательно выкарабкается, иного сюжета я не могу представить, но нам нужно кое-что сделать. Знаешь что-нибудь по поводу того инквизитора? — и успокаивается, когда чувствует приятные родные руки у себя на талии, которые приобнимают и к себе неловко ближе тянут.

— Знать не знаю и, на самом деле, даже знать не желаю. С его появлением началась какая-то чертовщина, и, я уверен, затянулась она надолго. Чёрт бы его побрал.

— И откуда ты только таких слов понабрался, — он лишь любовно ухмыляется и утаскивает своего партнёра за руку, чтобы их коллега мог отдохнуть без их лишней и достаточно громкой болтовни. Они обязательно придут, чтобы навестить его и проверить, в каком он состоянии держится, но сейчас они должны встретиться с тем человеком. Им необходимо поговорить, пока не стало слишком поздно.

Юнги, если быть честным, очень хорошо догадывается, что случилось и что всему виной. Ему доложили о том, что сделал оборотень, но со своими правилами и порядками он не пошёл к нему разбираться, знал, что все это будет бесполезно. Он совершил глубочайшую ошибку, и нужно было начать что-то делать незамедлительно.

И если бы он только знал, что так всё получится, он бы постарался предостеречь, оказаться рядом и хоть как-то помешать, скорее и не позволить им вовсе встретиться для их же собственного блага. Но что он имеет сейчас? Друга, который запечатлён в прислужника церкви. Не это ли смешно? Сколько было таких случаев? Он точно не знает, да и думать об этом не хочет, если такое и было, то явно долго не продержалось. От церкви ничего нельзя скрыть, и это уяснил каждый.

Ему по воле судьбы достался дар от матери — видеть сны вещие и помогать близким ему людям, но он так и продолжает стоять в стороне и быть ни на что не способным; одну душу он уже не спас и, кажется, не сможет спасти другую, если должным образом не поторопится. И судьба знаки даёт, наставления старается подать, но продолжает быть с ним немилостивой, скорее беспощадной. Тяжесть этой беспомощности давит на плечи, сковывая каждое движение, напоминая о прошлых неудачах.

Перед своим выходом он категорично указал Чимину находиться в театре до того момента, как он не прибудет обратно. Надо было любым способом предостеречь плохое состояние оборотня и не позволить тому уснуть только вот уже навечно. Дорога занимает немалое количество времени, ему потребовалось отпросить экипаж на неопределённое время и после рассчитаться с хозяйкой, дабы не влезть в бесконечный для него долг.

Спустя час он всё же оказывается на подсолнечном поле, где одиноко под проливным и темным небом стоит небольшой храм, где, скорее всего, и находится его цель, которая привела его сюда.

Юнги пробирается тяжёлыми шагами, по лужам громко хлюпает и в бесконечной грязи свои тёплые кожаные сапоги мажет. Отворяет старые двери из тёмного дуба и проходит вовнутрь, где пахнет благоуханием Святых даров; из тех, что ему особенно нравятся, были ароматы миро, елея и свечей. Не удивительно, ведь именно этими запахами так сильно любит баловаться его возлюбленный. Внутри храма царит полумрак, освещённый лишь мерцанием свечей. Воздух пропитан запахами ладана и воска, создавая ощущение умиротворения.

Он проходит неспешно, скорее беззвучно, и не видит почти никого, да и не удивительно это вовсе. Кто будет исповедоваться в будничный день четверга, если только не сам он извиниться да покаяться за все свои грешные грехи. На колени упасть и прощения попросить за глупости свои. Только он этого не делает, садится лишь на одну из пустых скамей и ладони в замок складывает, голову, не забывая при этом опустить, попутно молитву вспоминает, чтобы не застыдил вдруг никто.

— Я могу вам чем-нибудь помочь? — Юнги глаз не поднимает, но будто видит всё перед собой, будто стоит где-то поодаль и на всю эту смешную картину смотрит, своим же глазам никак поверить не может и не может не прислушаться, как прислужник пытается сердце своё остановить, которое так громко у него стучит.

— Вы можете помочь не мне, но оборотню, который остался запечатлён в вас, — эта фраза даётся ему очень легко и спокойно, от чего напряжение только нарастает со стороны инквизитора, а нервы начинают сдавать у каждого с разной силой.

Священник лишь отрывисто дышать начинает, будто вот-вот дар речи потеряет навсегда, и быстро осматривается по сторонам, боясь заметить хоть кого-то, кто этот позор услышит. Он наспех перекрещивается, быстрым движением кисти руки по своей груди несколько раз водит, будто ему это хоть как-то поможет, и Господь, наконец, сжалится над ним, да забудет о всех его грехах.

— Извините, я думаю, вы ошиблись, — он отворачивается в другую сторону и большими глазами сожаления водит свой затуманенный взгляд по иконам, воображая, как святые тычут в него пальцем и нагло смеются ему в лицо, отчего на душе всё противнее становится, будто его нежную кожу только что распяли.

— Нет, я не ошибся, — Юнги встаёт со своего места и быстрее нагнать священника пытается, останавливая его и придерживая того за локоть, чтобы тот ненароком не упал и не убежал от него подальше от такой шокирующей для него новости. — Вы нужны ему, — с мольбой в глаза смотрит и просит о невозможном. Тэхён рассмеяться хочет и удушить себя на глазах у всех. В глазах Юнги читалась отчаянная надежда. Он готов был на всё, чтобы спасти Чонгука, даже просить помощи у человека, которого должен был бояться.

Тэхён пытается из прилипших к нему рук вырваться да скрыться так далеко и без оглядки на прошлое своё смотреть, но разум снова застилает и накрывает вспоминанием чёрных, пронзительных куда-то в душу глаз. Он думает о том, каким же идиотом окажется, если откажется идти вместе с юношей, и себя не забудет обвинить, если оборотень не оправится и не встанет на ноги, да по его душу сам не придёт.

— Позвольте я возьму лекарскую сумку, — Юнги кратко кивает и уголки губ своих опускает; не доверяет, но всё же руку свою ослабляет и убирает вовсе, следит за уходящей от него фигурой и путь машинально запоминает, чтобы пойти за ним, если тот не вернётся.

Надеется, чтобы тот не обманул, не передумал и не убежал с концами от него и от судьбы своей. Он в последний раз проходится по старым древесинам на полу, которые неприятный скрежет издают, и выходит на улицу, облегчённо выдыхая, тут же чувствуя мелкие капли дождя на своём лице, ведь меньшее, что он мог сделать, оказалось наконец-таки позади.

Тэхён не хочет торопиться; он будто специально время тянет, чтобы не ехать никуда, чтобы окончательно не потеряться в чувствах своих бушующих. Он собирает свои лоскутки с молитвами и последние травы, которые должны были пойти на лечебные мази его отца, но отмахивается и нижнюю губу лишь до красноты прикусывает от сожаления всей ситуации. Свою комнату в последний раз оглядывает и на замок прочно закрывает, чуть ли не выбегая на улицу, где его уже ждёт не для дорогого сословия бричка.

Они едут в абсолютной тишине, да им и вовсе не о чем разговаривать между собой. Взаимных тем нет и никогда не будет. У каждого долг свой вдруг появился: помочь и спасти оборотня, которого лихорадит сейчас и наизнанку скручивает. Чонгуку словно по сердцу прошлись ножом, беспощадно вырвали вторую половину и отбросили куда-то далеко, да так, что и не найти вовсе.

Ночь в театре изменила всё и лишь помогла этой потерянной части наконец-таки найтись. «Не может сердце оставаться израненным так долго», — думает он и своей удаче всё никак поверить не может. Готов сам к Всевышнему на колени упасть да поблагодарить за благословение небесное.

Каждый из них в своих мыслях и словах путается; две головы думать о стыде и позоре больше не могут: всё настолько оказывается очевидным, будто они не молчали, а делились своими страшными доводами все эти молчаливые и жутко долгие минуты, пропитанные исключительным страхом.

В театре никто больше не гулял по роскошным коридорам, не стоял на балконах с кованными перилами и не наслаждался красотой в саду, полном живых, вкусно пахнущих цветов, будто вся жизнь уходила у них из-под ног. Танцоры увядали, а певцы теряли голоса.