Глава Ⅳ (1/2)
«Ты станешь моим, не потому что я требую, а потому что моё сердце без тебя задыхается. Это не приказ, это мольба, которая звучит в каждом моём вздохе, в каждом биении моего сердца. Желаю, чтобы наши жизни переплетались в одно целое, как корни двух деревьев, уходящих глубоко в землю, поддерживая друг друга в бурю и даря тень в зной. Чтобы счастье, которое я предвкушаю с тобой, стало нашей общей реальностью, а не только моей мечтой.”
Тэхён сидит смирно, словно статуя из слоновой кости, и прямо спину свою пытается держать, боится сделать хоть одно лишнее движение и, наконец, вдохнуть, будто вот-вот воздух для него окажется смертельным ядом, и он окончательно сойдёт с ума. Мысль о безумии, об утрате контроля в этом месте его не пугает, даже притягивает. Даже если и так, то в чужих руках оказаться совсем не прочь. В тех, что напротив него находятся, в чьих глазах плещется тьма и обещание. Он встряхивает голову и пытается избавить себя от таких дурных и запрещённых мыслей, но тщетно. Запретные желания, словно тёмный мёд, проникают в сознание, оставляя липкий след на самых сокровенных его уголках. Тёмные тени этих фантазий танцуют у него в голове, соблазняя своей опасностью, шепча на ухо непристойности.
У него необъяснимые восторженные эмоции, которые, скорее всего, смешаны с испугом, но ему определённо нравится чувствовать что-то новое, незримое до этого самого часа, словно его нутро тронули ледяным пальцем. Он чувствует себя мазохистом, который только и наслаждается от боли, но не физической, а психогенной, сладкой мукой предвкушения. Наслаждается в первую очередь увиденным зрелищем и впервые думает, что не ошибся, когда переступил порог этого роскошного места. Здесь, в этом прибежище порока и красоты, в этом тёмном царстве искушения и загадки, его душа словно оживает, выползая из многолетнего кокона.
Оборотень вместе с другими танцорами убегает за кулисы, и Тэхён может поклясться, что именно в эту минуту он смог расслабиться и наконец вдохнуть не свежего, но, по крайней мере, воздуха, который перемешался с танцующими здесь артистами и терпкими ароматами, которые также кружили всё это время возле него. Запах греха и искушения пропитал каждый уголочек этого места, напоминая о падении, о слабости плоти. Этот густой, одурманивающий запах словно опьяняет, лишая воли, оставляя лишь жажду и звенящую пустоту внутри.
Если оставаться до конца честным и врать самому себе, то он и не хотел приходить, для него это казалось ничем иным, как обычным представлением в каком-нибудь другом, абсолютно таком же элитном и искусном заведении, только за чуть большую плату, чем обычно, а слышать про удивительных тварей он уже действительно устал, поэтому пришло время посмотреть на них воочию. Он шёл сюда со скепсисом, с циничной уверенностью в том, что его ничем не удивить.
Именно это шоу смогло всё изменить. Этот волк смог перевернуть всю его жизнь до этого момента с ног на голову, и теперь он с вызовом и желанием хочет назвать тварями других. Тех, кто не видел в этих существах ничего, кроме красивой оболочки. Он вдруг осознал, что истинные монстры скрываются под личиной человечности. И теперь он сомневается, кто же из них более дикий — оборотень, танцующий на сцене, или его чопорные коллеги, жадно взирающие на представление.
Шоу продолжается, оно далеко не закончено и, кажется, заканчиваться вовсе не собирается. Время в этом помещении будто застыло напрочь. Юноша возвращается под новый аккомпанемент живой и чистой музыки, падает прямо перед ним и задерживает на нём какой-то непонятный, тяжёлый взгляд своих тёмных глаз, то ли пронзительный, то ли задумчивый, будто воображает себе, как сжимает чужую хрупкую шею и оставляет на ней пару багрово-синих отметин от своих огромных и ужасающих лап. Его взгляд — словно печать, выжигающаяся на душе Тэхёна. Первобытное желание темным омутом сквозит в каждом его движении.
Возле стола, где он находится со своими коллегами, блуждают несколько танцоров, которые до жадности хотят уделить себе внимание абсолютно каждого посетителя, и вот вроде у них это получается, но только Тэхён никого не видит. Скорее, целенаправленно игнорирует, потому что ему больше никто и не нужен; он, кажется, только что нашёл свою долгожданную музу, или, скорее, свою погибель. Мир сузился до одного единственного существа, которое завладело его сознанием. В этом мире остался только Чонгук, и тьма, которую он несёт.
Чонгук медленно поднимается со своих ног, совершенно не выходя при этом из образа, и мелкими шажками идёт вперёд к тому, к кому и вовсе не должен приближаться. К кому строго запрещено, или смерть скорее его быстрее настигнет от близкой запретной связи. В его движениях читается вызов, насмешка над всеми правилами. Запах крови и страсти, кажется, струится от него вместе с каждым шагом. Его движения плавные и хищные, словно у пантеры, крадущейся в ночи. Он беззвучно приближается.
Он полностью игнорирует рой своих непотребных мыслей и уверенно идёт к своей так называемой жертве, за лаковый тёмно-шоколадного цвета стул встаёт и нежно проводит своими подушечками пальцев по чужой шее, да так, что мурашки у двоих одновременно появляются. Пушистых чёрных волос касается и совсем несильно стягивает их на затылке, чтобы гость все страстные ощущения на себе прочувствовал, и наклоняется чуть ниже, да так, чтобы губы до уха касались, и томно проговаривает:
— Я, кажется, тебя предупреждал, чтобы ты даже не смел мне на глаза попадаться, — он произносит это очень тихо своим сладко-бархатным голосом, да так, чтобы никто не услышал, и добивается своего. Этот голос — как шёлк, обжигающий кожу, как яд, медленно просачивающийся в кровь. Через кружевную ткань на своих глазах в чужих зрачках видит лишь недопонимание и усмехается запредельно довольно и открыто назло, будто жаждал этого всю свою жизнь. — Позволь мне дать тебе насладиться сегодняшним танцем. Не хочу, чтобы ты заскучал. В его словах — и угроза, и обещание. Ад и рай слились в единое целое. Он говорит эти слова, как ласковый палач, предлагающий жертве последний танец перед казнью. Тэхён понимает, что попал в ловушку. Но бежать он не хочет.
Он пугает; пугает не только своим обворожительным видом, но в первую очередь своими словами и сумасшедшими глазами, которые кажутся такими до ужаса красивыми и притягательными. Увидеть в живую ярко-жёлтую радужку было очень нелегко, скорее невозможно. Чонгук это понимал и знал, что не каждый мог позволить себе показать своё истинное лицо на улицах этого города, но это было так прекрасно, словно смотришь на свинец из золота и украсть хочешь, спрятать от глаз людских, чтобы никто никогда не видел такую драгоценность. В его глазах плескались осколки тёмной ночи, отблески ада и обещание рая. В них можно утонуть, забыв обо всём.
Чонгук, словно тень, крадущаяся во тьме, бесшумно, полностью обходит сидящую фигуру со спины, при этом нарочно продолжает задевать своей ладонью чужую одежду, пропуская в мыслях, что и до тела не прочь добраться. Он не понимает, что с ним и что им движет, совершая все эти действия, но он точно уверен в одном, что его тянет к этому инквизитору. Безумное влечение, граничащее с одержимостью. К тому, кто может без проблем устроить над ним казнь, но разве он противится этому?
Нет ничего лучше, чем быть убитым в этих руках, и он хочет засмеяться от своей глупости и от своей несдержанности по отношению к этому человеку. Этот абсурдный, тёмный юмор судьбы, когда палач становится желанным возлюбленным. В этом извращённая красота.
Чонгук не боится ни смерти, ни людей, что на ранг выше него, но ходить по острию лезвия ему нравится намного больше, и он без угрызения своей совести всё продолжает это делать. Он будто играет с судьбой, зная, что та всегда проиграет. Это заставляет задержать дыхание настолько сильно, что и порыва воздуха не хватит, чтобы отдышаться. Он впервые что-то неземное чувствует в своей грёбаной нечистой душе и не знает даже, каким словом это обозвать. Никто и не знал, что у него на душе, заблокировал все пути и пройти никому не даёт, стоит на своём, боится кому-то постороннему довериться. Он словно заковал сердце в броню, опасаясь даже малейшей царапины. Каменная стена вокруг сердца начинает давать трещины от одного взгляда. Взгляда, который проникает сквозь тьму, робко тянясь к свету, что давно угас.
Музыка сменяется, и в зале снова нарастает тягучая атмосфера, танцоры, как хищники, выходят на свою охоту, а смертным лишь подай стакан с чем-нибудь покрепче, дабы успокоить свои взъерошенные мысли. Огни приглушённо затухают, и по ногам медленно протекает серый туман из театрального дыма. Дым стелется, словно призрачная река, уносящая в мир искушений, где нет места морали и сомнениям. В этом мире лишь инстинкты правят бал, а разум — лишь жалкий зритель. Артисты подходят к людям чуть ли не впритык и выбирают свою мишень для парного танца, испепеляя взглядом. В их глазах — голод, от которого не сбежать, и обещание греха, от которого невозможно отказаться.
Это был первый раз за всю историю этого театра, когда участники представления так близко взаимодействовали со своей такой заинтересованной публикой, жаждущей зрелища, но боящейся быть его частью. Желание и страх смешались в воздухе, образуя терпкий, пьянящий коктейль. Коктейль, который отравляет душу, но дарит мимолётное забвение.
Raphael Lake & Royal Baggs — A Thought Is Haunting Me
Оборотню и думать не пришлось, кого бы ему пригласить на танец, как только он увидел эти знакомые черты лица, эти глаза, полные тёмной тоски, и этот приятный запах, словно запретный плод, он сразу же понял, что шанса упускать нельзя. Он ласково протягивает ладонь к своему спутнику, словно кот, крадущийся к своей добыче, которому подарили новую игрушку в форме мышки, и ответного жеста ожидает, затаив дыхание, который не заставляет себя ждать. Пальцы дрожат от нетерпения, предвкушая прикосновение, словно перед прыжком в бездну.
Тэхён оглядывается вокруг себя и потерянно смотрит на старших коллег рядом с собой, которые только и прыскают себе в кулаки, при этом толкая беднягу вперёд, прямиком в лапы монстра. Ждут так называемого представления. Жадные взгляды окружающих, алчущие зрелища грехопадения.
Он судорожно протягивает руку вперёд, и, словно по иронии судьбы, лапы оказываются настолько приятными на ощупь, что и отпускать их вовсе не хотелось. Танцор, как того и ожидалось, берёт всё в свои сильные руки и притягивает юношу к себе, свободной рукой будто намеренно задевая на его удивление тонкую талию. Тэхён совсем не был маленького роста, он всего лишь уступал ему на несколько сантиметров, но их телосложения выдавали друг друга. Как хрупкий цветок и грозовая туча.
Чонгук — оборотень, он выше, сильнее и, самое главное, опаснее, его близость опьяняет, но каким-то чудесным образом забывает об этом и ступает наперекор всем прописанным правилам в завете, не обращая внимания на самый первый пункт в этом списке. Опасность лишь подливает масла в огонь запретного желания. Запретный плод сладок… и смертельно ядовит.
Чонгук впервые в своей жизни старается не спугнуть, старается дать совет, как вести себя и не сделать больно, потому что человек напротив что-то внутри него вызывает, что-то неописуемо страшное. Непозволительное. Нежность в голосе — неслыханная роскошь для зверя, словно он разучился рычать. Он двумя ладонями касается чужих и в реверансе перед ним кланяется, позволяя приручить себя, и юноша не медлит. Он будто боится, что в чужой паре вот-вот окажется, и только сам тянется к крепкому телу напротив себя. Отчаянная попытка найти спасение в объятиях дьявола, в тепле, которое обжигает, как пламя ада.
И Чонгук позволяет с собой так поступать, Тэхён — его инструмент, его послушная тень, что решилась в эту минуту стать его матадором. Он разрешает тому поиграть в непокорность, пока есть на то время и силы у каждого из них. Тонкий фарс, где роли палача и жертвы постоянно меняются. Инквизитор чувствует над танцором обманчивую свободу и власть и очень сильно ошибается, если думает, что будет вести так всю игру. Так и происходит, когда чужая рука резко тянет на себя, а лицо напротив при этом довольно ухмыляется; зверёк наконец-то в клетке, а тому лишь позлорадствовать. Хищный оскал намекает на истинную расстановку сил.
Тэхёну неловко от подобной близости; он никогда прежде не стоял так с кем-то, да и в мыслях себе позволить не мог такое распутство, как он считал, как его воспитывали по цековским суждениям и правилам. Оковы морали, что сдавливают грудь, не дают дышать. Он задыхается в атмосфере греха. Он чувствует своим затылком, как на него все смотрят, как его все обсуждают, и голову поднять боится, боится быть осужденным, ровно до того момента, как чужая ладонь его лицо за подбородок приподнимает, заставляя в свои очи заглянуть, будто всю душу рассмотреть хочет и всю подноготную узнать собирается. Пронизывающий взгляд, обнажающий самые тёмные уголки души. Это не танец — исповедь, вырванная с кровью из самой глубины его существа.