Эпилог после эпилога. Море сегодня горит. Часть 3 (2/2)

Теодор нахмурился:

— Доверяю. Именно поэтому и рассказал. А теперь спрашиваю: ты сдашь меня?

— У меня все равно нет никаких доказательств, кто мне поверит, — не подумав, ляпнул я.

— А если бы были? — не унимался он.

Теодор жаждал то ли довести меня, то ли проверял, то ли сам начал волноваться за себя, и я искренне надеялся на последний вариант, вот только… Вот только то, что я о нем знал, не сочеталось с волнением за собственную жизнь, во всяком случае не в таких обстоятельствах.

— А если бы были, то я бы уже сдал тебя, — себе под нос недовольно пробубнил я, а потом добавил чуть громче, чтобы и он мог меня услышать: — Не говори чепухи, Теодор. Как бы я потом спал, если бы знал, что виноват в твоей казни?

Что из этих слов было правдой, я не знаю до сих пор.

Сейчас я думаю, что не до конца понимал, о чем мы говорили. Разум туманило странное чувство неопределенности, словно весь наш диалог — чей-то розыгрыш. Словно Теодор просто в очередной раз решил надо мной посмеяться и выбрал для того самую неудачную тему — свержение королевы Виктории и главенства церкви. Глупость какая! Проблема этой глупости заключалась в тоне его голоса: слишком серьезный, с нотками тревожности, будто он боялся, что я действительно мог рассказать о нем. Он не усмехался, губы были непривычно сжаты в тонкую линию и напряжены.

Лорд Рэндалл не врал мне, но вдаваться в подробности не собирался. Он не собирался давать мне возможность разрушить его жизнь и жизнь его семьи, если вдруг я решусь пойти к солдатам королевы. Недоверие больно резануло, хотя я не имел права его винить.

— Спасибо, — с искренней благодарностью ответил Теодор.

— Но я обязан попросить тебя остановится, — заговорили мы с ним одновременно.

— Это исключено, — рявкнул он и стукнул кулаком по маленькому столику рядом с креслом.

Я сделал шаг назад.

— Ты не можешь так рисковать, у тебя жена и маленькая дочь.

— Позволь мне самому решать, как я могу рисковать, а как — нет, — глаза у него зло сверкнули.

Наш спор не имел смысла, потому что он бы ни за что не отступился, а я бы ни за что не понял его. Он снова подошел ко мне вплотную, собственническим движением схватил меня за подбородок и заставил поднять голову.

— Хочешь уходить — уходи. Но, если уйдешь, не смей ко мне возвращаться, — раздраженно, властно проговорил он.

Я помотал головой:

— Я могу подумать?

— Нет, — отрезал Теодор, и внутри меня что-то рухнуло.

— Теодор, пожалуйста.

— Нет.

Набрав в легкие побольше воздуха, я выпалил:

— Если я уйду, что ты сделаешь? Убьешь меня?

На мгновение мне показалось, что он растерял всю уверенность, в его глазах промелькнули растерянность, непонимание и боль.

— Если я уйду и если мы больше… не будем вместе, ты будешь в опасности, потому что я в любой момент дам на тебя наводку. Ты не тот человек, который оставит подобное без внимания. Вот я и спрашиваю: что ты сделаешь? Замараешь руки в крови? Потому что я не собираюсь поддерживать твои безумные идеи!

Его рука медленно опустилась с подбородка на шею, пальцы слегка сжались. Дышал он тяжело и учащенно.

— Мои руки и так в крови, Мартин. Хорошо, что не в твоей, — выдохнул Теодор.

Я опешил: он только что признался в убийстве, вероятно, не в одном, а я не в силах был пошевелиться, потому что каждая черта его лица источала боль. На что он готов ради своих идеалов? И что он уже совершил ради них?.. Я осторожно прикоснулся к его руке и отвел ее в сторону. Не сказать, что я боялся, будто он навредит мне, но подрагивающие пальцы, сжимающие мне шею, приносили мало удовольствия.

В тот момент, когда я принял решение, дышать стало намного легче, и грудь перестало сдавливать неприятное, всепоглощающее чувство вины. Свободную ладонь я положил ему на щеку, погладил с такой нежностью, на которую только был способен.

— Мы вряд ли сможем до конца друг друга понять, но…

— Я не буду тебя в это втягивать. Обещаю, — шепнул на ухо Теодор, наклонившись ко мне. Я ему верил, но все же хотел, чтобы он отступился.

— Священник, ты же не думаешь, что Теодор Рэндалл мог действительно отказаться от своих целей ради тебя? — рассмеялся бы Рагиро.

Мартин никогда так не думал, но порой хотелось.

— Я ничего ему не ответил, мне не было дела до глупого обещания, потому что вероятность еще одной пули возрастала с каждой минутой. И кто сказал, что следующая нестанет смертельной? Грусть вперемешку с болью растекались по телу, и мне действительно хотелось уйти. Просто чтобы подумать, принять тот факт, что Теодор был предателем короны и, вероятно, ненавидел всех, кто связан с церковью и властью.

Я гладил его по щеке, но в глаза больше не смотрел. Держал за руку, но очень хотел отпустить и в то же время — не отпускать никогда, чтобы избежать тех рисков и глупостей, на которые Теодор хотел пойти. Веки невольно опустились, я потянулся к нему, чтобы оказаться ближе, коснулся губами шеи один раз, второй, третий. Он не шевелился, позволяя мне целовать его так, как я хотел. Не уверен, что я понимал, что творю, но мне нравилось покрывать поцелуями его кожу.

Еще один поцелуй в подбородок, в щеку, в уголок губ — и я ненадолго остановился. Губы Теодора наконец тронула слабая улыбка, он немного расслабился. Мы подались друг другу навстречу одновременно, и ощущение его дыхания, его прикосновения сводили меня с ума. Я не думал ни о его ранении, ни о его словах и намерениях, мне просто было необходимо обнимать и целовать его как можно дольше.

Теодор успокаивающе погладил меня по спине, когда я уже хотел отказаться и остановить его. Не произнеся ни слова, он подарил мне успокоение, которое моя вера и мой Бог не смогли мне подарить ни тогда, ни многим позже. Он поцеловал меня в висок и отстранился, чтобы снять рубашку.

Все происходило довольно быстро. Я не успел понять, когда он стянул с меня рясу, просто вдруг оказался обнаженный.А Теодор целовал мою спину, изучал руками каждый сантиметр моего тела и был на редкость бережен. Его нежность и осторожность дарили тепло и возбуждали. Я был ужасно смущен, и… я понятия не имел, как вернусь потом в монастырь, как буду принимать исповеди у людей, как буду молиться Богу или как сам исповедуюсь, потому что то, что происходило, нельзя было рассказывать ни в одной исповеди.

Я любил Теодора всем сердцем. То, что я позволял ему, я не позволял больше никому и никогда. И вы, Рагиро, первый человек, которому я рассказываю это.

— Я польщен, священник. Спасибо за оказанное доверие, — сказал бы Рагиро, и Мартин бы не понял, шутил ли он или благодарил всерьез.

— Мы лежали на ковре около камина в библиотеке, он обнимал меня, и одна его рука лежала ниже поясницы. Я тяжело дышал ему в плечо и водил пальцами по его груди, молясь богу, чтобы никто не зашел.

Теодор невесомо поцеловал меня в макушку, я услышал, как он улыбнулся, и сам не смог удержаться от улыбки. Сердце бешено колотилось.

— Скоро придут Абигейл и Валенсия. Абигейл, конечно, все знает, но давай не будем шокировать ее этим видом. А Валенсии такое видеть пока рано, — ласково прошептал Теодор.

У меня вырвался смешок,хотя я сразу заставил себя замолчать: мое поведение и без того казалось слишком развязным, а я едва ли испытывал стыд. Теодор тактично промолчал, но, когда, уже одевшись, я собирался выходить, произнес:

— Что ж, священник, надеюсь, мы это повторим. До встречи.

Я и сам надеялся еще повторить, пусть и не хотел себе в этом признаваться. По пути к выходу я столкнулся с Абигейл, чуть не снес ее с ног, поспешно извинился, пообещал зайти к ним на следующий день и рванул к выходу, пока она не успела о чем-то меня спросить. Я бы не смог нормально ответить ни на один ее вопрос.