Эпилог после эпилога. Море сегодня горит. Часть 3 (1/2)

— Мне хотелось узнать, что произошло и стоило ли мне волноваться за его жизнь. Была ли это просто случайность, несчастный случай или спланированное нападение. Но я пообещал Абигейл ни о чем его не спрашивать, а потому сделал вид, что поверил, будто все в порядке.

Всю ночь я не спал. Не мог сомкнуть глаз и расслабиться, потому что… Знаете, я никогда не видел, как в людей стреляют. И никогда не мог представить, что в человека, с которым у меня будут близкие отношения, будут стрелять.

Я приходил к нему каждый день, и каждый день мы обнимались, целовались, я ложился рядом с ним. Мы разговаривали обо всем, кроме причин, почему его подстрелили. Я старательно избегал этой темы, а Теодор никогда не начинал говорить об этом сам и старался делать вид, что раненное плечо не доставляло ему неудобств.

Прошла неделя. Я пришел ближе к обеду. Он сидел в библиотеке в кресле около окна и читал какую-то старую толстую книгу. На ногах у него лежал теплый плед. Я остановился в нескольких метрах и наблюдал: Теодор сдвинул брови к переносице и усмехнулся. Перевернул страницу, зевнул. Коснулся ладонью места ранения, посмотрел в окно и вернулся к книге. Меня он не замечал.

Я кашлянул, намеренно громче, чем обычно, чтобы привлечь его внимание. Он быстро повернулся на звук, на мгновение замер и отложил книгу.

— Уже соскучился? — Теодор развернулся ко мне и снял очки.

В этот момент я первый раз на одну жалкую секунду возненавидел свою веру, потому что не мог сказать правду. Замялся, почувствовав, как щеки запылали, но он облегчил мне задачу, произнеся с такой легкостью:

— Я тоже рад тебя видеть, Мартин. Спасибо, что пришел.

Один Бог знал, как я ему благодарен за каждый раз, когда он не начинал смеяться и не заставлял меня желать провалиться под землю. Такие мгновения случались не часто, потому что ему доставляло истинное удовольствие видеть мое смущение.

— Составишь мне компанию? — Теодор указал на книгу, потом на такое же, как у него, кресло, стоявшее чуть поодаль. — Можешь выбрать любую, какая понравится. Я бы с радостью послушал, как ты читаешь вслух для меня.

— Тебе разве можно уже ходить? — настороженно спросил я.

— Во-первых, доктор Чарльз не в курсе. Во-вторых, я устал лежать на одном месте. Если увидишь его — не говори. Он жуткий паникер. В-третьих, у меня повреждена рука, а не сердце.

Спорить с Теодором бесполезно, так что я молча подошел к ближайшему книжному шкафу. Я рассматривал красивые дорогие корешки книг на английском и французском. Иногда попадались экземпляры на латыни. Откуда-то у него нашлось парочка на испанском. Пытался сосредоточиться на названиях и выбрать то, что могло бы понравиться нам обоим, но в голове назойливо гудел один единственный вопрос: что произошло. Абигейл сказала, что он расстроится, если я спрошу. Я не хотел его расстраивать. Но шальная пуля не давала мне покоя.

Я остановился, коснулся одного корешка, даже не посмотрев на название, вытянул книгу и открыл на середине. Французского я не знал, так что не смог разобрать ни слова. Захлопнул и поставил на место, чувствуя на себе внимательный взгляд Теодора. Надо было выбрать другую. Любую, главное, на английском языке, чтобы я мог ее прочитать. Что произошло два дня назад?..

Я вытащил еще одну, развернулся лицом к Теодору и уже хотел подойти к нему, но мы посмотрели друг другу в глаза, и я резко поставил книгу обратно.

— Мартин, ты в порядке? — серьезно спросил Теодор. Готов поклясться, в этот момент он наклонился чуть вперед, готовый в любой момент встать.

Пальцы невольно вцепились в обложкутак сильно, что костяшки побелели. С трудом кивнув, я постарался расслабиться и про себя повторял одно и то же: ни о чем не спрашивай, ни о чем не спрашивай, ни о чем не…

— Можно задать вопрос?

Слова быстро сорвались с губ, я снова оказался лицом к шкафу. Что-то зашуршало позади, а после раздались тихие шаги. Теодор стоял за мной, но не настолько близко, чтобы коснуться меня.

— Лучше не стоит.

Он понял, о чем я хотел спросить. Вместо обеспокоенности или заинтересованности зазвучал лед. Так он говорил, когда злился.

— А если я все же спрошу? — шепнул я.

— Тогда спрашивай, глядя в глаза.

Вздрогнув, я все же решился взглянуть на него, а Теодор за несколько широких шагов преодолел расстояние между нами. Ходил он нормально, даже не было похоже, что совсем недавно его ранили. Он перехватил мою руку, когда я потянулся к месту, где его задела пуля. Лицо у него тогда стало непроницаемым, и я уже пожалел, что начал.

— Почему тебя подстрелили?

Теодор не расстроился. Он пришел в бешенство. Одной рукой он сжал мое запястье еще сильнее, имне почудилось, будто кость хрустнула, а вторую, стиснув в кулак, со всей силы ударил рядом с моим лицом. Шкаф слегка пошатнулся, но не рухнул. Несколько книг слетело с полки, с грохотом упав. Я резко втянул в грудь побольше воздуха и крепко закрыл глаза.

— Вариант с ограблением тебя не устроит? — зубы у него были сцеплены, будь он зверем, уже рычал бы.

Я отрицательно покачал головой: не устроит.

Мне не хотелось его злить, но я нуждался в правде. Просто чтобы знать, к чему готовиться, если вдруг… Если вдруг вероятность того, что его еще раз подстрелят, существовала, то я обязан узнать причину раньше, чем еще одно ранение случится.

Теодор наклонился ко мне так близко, как мог, оставил один поцелуй около губ, а второй — на шее и прислонился лбом к моему плечу. Я не двигался, ожидая ответа, а он тем временем ослабил хватку и уже не сжимал запястье, только аккуратно держал за руку.

— Ты… можешь меня возненавидеть.

Не было у меня в голове ни одной возможной причины, по которой я мог бы возненавидеть лорда Теодора Рэндалла, но он говорил — впервые с момента нашего знакомства — неуверенно и виновато.

— Теодор… я не думаю, что вообще способен на ненависть, — на выдохе быстро произнес я, вызвав напряженный тихий смех.

— Конечно, ты не способен ненавидеть, — грустно ответил он. — Но ты будешь разочарован, а я не хочу видеть твое разочарование во мне.

Я верил ему, но не был готов принять такой ответ. Давить на людей я никогда не умел, требовать от них желаемое — тоже. Будучи слишком мягким, я часто не добивался того, чего хотел, но в тот момент я вдруг почувствовал решимость и необходимость настоять на своем.

— Теодор, — позвал я. Плечи у него вздрогнули. — Почему в тебя стреляли? — повторил я более спокойно и уверенно.

Молчание длилось так долго, что я уже решил: он не ответит, выставит меня за дверь, и мы больше никогда не увидимся. В конце концов Теодор отстранился и вернулся на кресло. Все еще молча. Взял книгу, открыл на нужной странице, посмотрел в окно. Он решался, собирался с мыслями и понятия не имел, как сказать мне правду. Я это уловил по его взгляду: сам часто пребывал в такой же неуверенности. И потому не торопил.

— Что, если я замешан в… — он запнулся, прищурился, а после серьезно посмотрел мне в глаза. — Что, если хочу свергнуть королеву Викторию и избавиться от монархии, а заодно и от главенства церкви?

Не знаю, чего я ожидал, но точно не этого. Несколько раз подряд я повторил про себя его слова, чтобы быть уверенным в том, что правильно услышал и правильно понял. Теодор неотрывно смотрел на меня и ждал. Его слова звучали как бред, но он верил в свои идеи и их правильность.

Я обдумывал услышанное так долго, что Теодорвернулся к чтению. Подойдя чуть ближе, я разглядел французские слова, подумал, что с радостью бы попросил его научить меня французскому и сразу же — мы с ним должны быть врагами. Он читал книгу, перевернул одну страницу, потом еще одну.

— Теодор? — тихо позвал я.

Он посмотрел на меня исподлобья и приподнял брови в немом вопросе.

— Что будет, если тебя поймают? — на самом деле я хотел спросить совсем другое, но едва я представил, чем его планы и идеи могут обернуться, как сразу же испугался за его жизнь, за жизнь Абигейл и Валенсии, за свою собственную.

— А меня поймают? — голос его звучал непривычно резко и эхом разносился по библиотеке.

— Что?.. — растерялся я. Откуда мне было знать?..

— Почему первое, о чем ты спросил, это моя возможная поимка? — у него напряглись плечи.

— Потому что… — я не сразу сообразил, на что Теодор намекал, запнулся и уставился на него широко распахнутыми глазами. — Ты с ума сошел? Только не говори, что ты… Я бы никогда не… Черт, Теодор! Если ты не доверяешь мне, тогда зачем рассказал это?! — я не на шутку разозлился. Честно говоря, не помню, когда я последний раз испытывал настолько сильные эмоции, но после его вопроса все свалилось в одну кучу: страх из-за его ранения, страх, что в церкви узнают обо мне и Теодоре, ощущение, будто я предаю веру, незнание, как правильно поступить… К этому добавилось осознание, что он мог натворить глупостей, за которые его скорее всего расстреляют.