Эпилог после эпилога. Море сегодня горит. Часть 2 (2/2)

Я протянул руку, хоть ей точно не нужна была моя помощь, но она с благодарностью ее приняла. Мы стояли друг напротив друга молча около минуты, а потом Абигейл тихо рассмеялась, вызвав улыбку и у меня тоже.

— Вам не стоит так переживать. Все в порядке, отец Мартин. Проходите в дом, — настаивала Абигейл. — Я скоро вернусь, решила прогуляться до любимой пекарни и купить пирожных. Не хотите ли? Я бы и для вас взяла, — с этими словами она направилась прочь от дома, не дождавшись ответа.

Дворецкий приоткрыл дверь и позвал меня.

Оставшись наедине с самим собой, я не долго просидел на месте: очень скоро я оказался около спальни Теодора. Дверь в комнату была закрыта, и я не сразу решился зайти. Не хотелось его беспокоить, но вчера мне так понравилось наблюдать за ним спящим, что в конце концов я не удержался.

Складывалось ощущение, что с прошедшей ночи он не двигался, лежал в той же позе: бледный, словно мертвый. Я одернул себя от таких мыслей: не хотел представлять его мертвым. Не мог позволить себе представить его мертвым. Я зашел внутрь и на этот раз прикрыл дверь, чтобы никто не увидел, прислонился к стене и несколько секунд наблюдал за ним. Он выглядел моложе своего возраста.

Прошло около часа, прежде чем он проснулся. Я уже сидел на краю кровати и легонько держал его за руку. Меня самого клонило в сон, глаза невольно закрывались, и я очнулся, когда почувствовал, как он сжимал мою ладонь. Я быстро выдернул руку, встал и отошел от кровати на несколько шагов.

— Извините, мне не следовало…

— Вернись, — устало, но требовательно попросил Теодор, хлопнув пару раз рукой по матрасу.

Я сел обратно.

— И руку. Верни руку, — он слабо пошевелил пальцами.

Я накрыл его ладонь своей. Теодор довольно улыбнулся, закрыл глаза и глубоко вдохнул. Боясь, что нас могут увидеть, я постоянно оглядывался, чтобы успеть отстраниться, если кто-то зайдет. Теодор переплел наши пальцы.

— Не бойся. Слуги не зайдут без разрешения, а Абигейл знает, — прошептал он, почувствовав мое напряжение. Оторопев, я не сразу понял, что значат его последние слова, и он продолжил: — Мы знакомы с ней с ранних лет, всегда дружили. Она была первой, кому я рассказал, какой я. Лет в пятнадцать она предложила мне пожениться. Сказала, что не хочет выходить замуж за незнакомого мужчину и делить с ним постель и всю жизнь. Я согласился. Предложение оказалось заманчивым, мы оба могли оставаться самими собой: я — встречаясь с мужчинами, она — ни под кого не прогибаясь.

— Значит, когда вы говорили, что любите ее, вы не врали, — ответил я. Его семейная жизнь обретала смысл в моих глазах, за исключением дочери, которая не вписывалась в то, что он рассказал. — А что насчет Валенсии?

— Нам нужен был ребенок, чтобы не было сплетен, слухов и проблем. И у нас появилась дочь. Остальное тебя волновать не должно, священник. Но Валенсию я тоже очень люблю, если ты об этом. Она чудная девочка, очень умная и без ума от оружия, — он невольно дотронулся до места ранения и поморщился.

— Ей, наверное, тяжело, — вдруг произнес я. Теодор непонимающе глянул на меня. — Если она умная, любит оружие, то, должно быть, похожа на вас и на леди Рэндалл одновременно. Скорее всего, ее не принимают в высшем обществе.

Теодор одернул руку и, опираясь на правый локоть, приподнялся, серьезно смотря мне в глаза. Либо я снова сказал что-то не то, либо попал в самую точку. Либо я попал в самую точку, и это было то, чего делать не следовало.

— Я сделаю ради Валенсии все. Лишь бы она была счастлива. Лишь бы не испытывала то, что мы с Абигейл. Лишь бы могла быть свободной.

В коридоре послышались чьи-то быстрые шаги, задорный девичийсмех, и дверь распахнулась. На пороге стояла девочка с такими же темными, блестящими волосами, забранными в аккуратный пучок. Одной рукой она придерживала светло-голубое платье, а второй сжимала небольшой букет цветов. Валенсия широко улыбалась. Позади нее стоял дворецкий с еще одним маленьким букетиком и тоже улыбался: видимо, она и ему решила подарить цветы.

— Как ты себя чувствуешь, папа? — воскликнула Валенсия и подскочила к нам.

Теодор сел. Валенсия вручила ему букет цветов и с ногами забралась на кровать.

— Не беспокойся, милая. Цветы просто чудо, спасибо. — Он потрепал ее по волосам.

Она обрадовалась, смущенно засмеялась и кинулась его обнимать. Теодор поморщился, когда Валенсия обвила его маленькими ручками, но не оттолкнул, ничего не сказал, только обнял в ответ и поцеловал в макушку. Он действительно любил Валенсию. Возможно, сильнее, чем Абигейл.

Мне хотелось уйти, чтобы не мешать им, но, как только я поднялся на ноги, Теодор и Валенсия одновременно схватили меня за запястье.

— Далеко собрался? — ухмыльнулся Теодор.

— Не уходите, мистер! — жалобно попросила Валенсия.

— К священникам нужно обращаться… — начал Теодор, но замолчал. — А, впрочем, «мистер» ему вполне подходит. Как считаешь? — обратился он ко мне.

— Если юной леди Рэндалл так хочется, то я не против, — улыбнулся я девочке. Она надула губы и скрестила руки на груди, отпрянув от отца.

— Я Валенсия, — пробурчала она, сощурив зеленые глаза.

— Разумеется. Прошу меня извинить, леди Валенсия.

Я в шутку поклонился ей, и она засмеялась. Она вообще любила смеяться.

— Я на кухню! — неожиданно воскликнула Валенсия и соскочила с кровати. — Мама обещала принести пирожные, я вам попозже принесу. Кстати, мистер, если придете завтра, то я и вам букетик подарю! — И она выскочила из комнаты, оставив дверь открытой нараспашку.

Повисла тишина, у меня в ушах звенел ее задорный смех. Теодор лег обратно и медленно, сдавленно выдохнул. Когда его рука отпустила мое запястье, я на мгновение почувствовал себя полностью обнаженным, словно одно его прикосновение защищало меня от всех бед мира. Потер кожу в том месте, где недавно были его пальцы, и сжал кулаки. От его глаз это не укрылось.

— Поцелуй меня, — неожиданно попросил Теодор.

Я дернулся и оглянулся на дверь — убедиться, что в коридоре никого нет. Отшатнулся в сторону и быстро покачал головой. Не буду отрицать, что его просьба меня напугала. Внутри все сжалось, а сердце, как мне казалось, сделало несколько кульбитов, на пару секунд мне стало тяжело дышать. Он был серьезен как никогда, и я понимал, что если не сделаю то, о чем он попросил, что-то навсегда между нами поменяется. Но я не мог. Так в открытую, не опасаясь быть увиденным.

Руки сжались, сердце потяжелело и физически ощущалось в груди. Теодор ждал. Я, стискивая зубы, пытался понять, что для меня важнее: моя вера и Бог или мои чувства и желания к Теодору. Я молча бросился закрыть дверь — он не возражал.

— Священник, ты же не будешь говорить, что не хотел этого, правда? — сказал бы с насмешкой Рагиро.

— Я хотел его поцеловать, но необузданный страх заставляет людей цепенеть. Хотя не мне рассказывать вам о страхе, — после недолгой паузы продолжил Мартин. — Теодор не торопил меня, а я стоял около закрытой двери и не решался вновь к нему подойти. Некоторое время мы молча смотрели друг на друга. Рана у него болела, я замечал, как он пытался не подавать виду, а потом произнес:

— Ты сам этого хочешь, Мартин. Здесь нет никого, кроме нас. Поцелуй меня, — и голос его звучал устало. Ему бы отдыхать и спать, а он уговаривал меня с ним поцеловаться. Что могло быть более нелепым?

— Мне страшно, — шепотом признался я и опустил взгляд. Он мог бы меня обсмеять, мог бы выставить за дверь, мог бы… не знаю, сказать, что мы больше никогда не будем видеться и что он не хочет иметь какую-либо связь с трусом. Но он не сказал ничего, и я испытывал благодарность: он принял мои эмоции. — Я никогда не испытывал ничего похожего.

— Ты никогда не влюблялся? — Теодор казался удивленным, но губы его тронула нахальная улыбка: — Так, значит, я могу быть у тебя первым?

— Замолчи, — быстро оборвал я Теодора.

— Я хочу, чтобы ты меня поцеловал. Ты хочешь меня поцеловать. Если ты сейчас этого не сделаешь, я сам встану и поцелую тебя, — произнося это, он точно издевался надо мной. Я надеялся, что он поймет и не станет настаивать. Он понял, но… Но решил добиться своего.

Теодор стянул с себя одеяло и медленно, чтобы не причинить себе еще больше неудобств, поднялся с кровати. Поморщился, потянулся к перебинтованной руке. Еще и дня не прошло с момента, как его подстрелили, и я сомневался, что ему стоило ходить. Я тут же оказался рядом, положил руки ему на плечи и, покачав головой, заставил сесть:

— Тебе нельзя сейчас вставать! Какого черта ты творишь, Теодор! — из-за волнения и злости я повысил голос,но быстро опомнился. — Ты невыносим, — на эмоциях добавил я, вызвав у него еще одну улыбку. Но он хотя бы вернулся в кровать, больше не предпринимая попыток сделать себе хуже.

Он полулежал-полусидел, одной рукой держась за рану,и вновь ждал. Это ожидание повисло в воздухе, ощущалось физически и давило на нервы. Абигейл просила ни о чем его не спрашивать, и я не спрашивал, вот только… вот только почему его подстрелили? Не было похоже, что это стечение обстоятельств. Я медленно к нему наклонился, он повернул голову ко мне и приоткрыл рот.

До сих пор не верю, что я это сделал. Теодор не торопил меня. Я был настолько близко, что чувствовал его медленное размеренное дыхание на губах. Сначала я только коснулся, подождал несколько секунд и, свыкнувшись с ощущениями, поцеловал его. Робко и неуверенно. Он просто позволял мне целовать себя, но не отвечал. Продолжал издеваться. А потом тихо рассмеялся.

Я резко отшатнулся от него и хотел уже ринуться к двери, но Теодор вцепился в мою руку и дернул на себя. Не удержав равновесия, я запутался в рясе и в собственных ногах и успел выставить руки перед собой в последний момент, чтобы не упасть.Мы снова целовались. И Теодор наслаждался этим и крепко держал меня. Скорее всего, ему было больно, но он не останавливался.

Когда он, наконец, прекратил и позволил мне вздохнуть, я остался на месте, только уткнулся лбом в его здоровое плечо и закрыл глаза. Он поглаживал меня по спине, словно успокаивал ребенка. Дышал Теодор тяжело, и с затуманенным разумом я не сразу понял причины, но быстро слез с него, чтобы не причинять еще больше боли.Он кивнул, благодарно улыбаясь.

— Ты все еще невыносим, — отвернувшись к стенке, произнес я, потому что надо было что-то сказать. Тишина стала чересчур неловкой, хотя неловкость между нами двумя ощущал только я: Теодор выглядел довольным, если не счастливым.

Он не успел мне ответить: в комнату вбежала радостная Валенсия, а следом за ней вошла Абигейл с небольшим подносом. Позади показалась запыхавшаяся горничная, которая бубнила, что могла бы и сама принести лорду завтрак и что леди Рэндалл вовсе не обязательно так напрягаться. Абигейл отмахивалась и смеялась: ей совершенно несложно ухаживать за любимым мужем. В ее голосе и смехе я слышал неподдельную любовь, которую они дарили друг другу. И как же необычно было осознавать, что их любовь совершенно не та, которую принято чувствовать супругам.

Валенсия снова забралась на кровать, прежде стащив у матери пирожное, и протянула его отцу. Абигейл предложила позавтракать вместе с ними, но… мне нужно было подумать о произошедшем, поэтому я довольно быстро распрощался с семьей Рэндалл и направился к выходу.

Знаете, Рагиро, иногда я думаю, что… не ответь я взаимностью Теодору, все могло бы сложиться иначе. Что его жизнь оказалась бы длиннее и счастливей, не будь в ней меня.

— Глупости, священник. Вряд ли ты мог на что-нибудь повлиять, — ответил бы Рагиро, будь он здесь. И сжал бы плечо Мартина в попытке подбодрить.

Конечно, глупости.

Мартин закрыл ладонями лицо, медленно выдохнул и с такой силой закусил губу, что на секунду ему показалось, что пойдет кровь. Не пошла. Сил ему все равно не хватит. Ни для того, чтобы прокусить губу, ни для того, чтобы справиться со всем, что происходило и происходит.