Эпилог после эпилога. Море сегодня горит. Часть 1 (2/2)

— Меня зовут Мартин, — вдруг выпалил я, сразу смутившись. Мне показалось, это был не самый подходящий момент для нормального знакомства, но Теодор… он прыснул со смеху.

— Мне все равно. Вопрос тот же. С чего вдруг ты принес цветы, свящ… Мартин? — он вскинул голову, но лицом ко мне так и не повернулся. Я был уверен, что он улыбался и что его улыбка не была грустной: чем-то я его развеселил, пусть мне ситуация смешной не казалась.

— Подумал, что вашему отцу было бы приятно, — у меня заплетался язык. Теодор выглядел таким уверенным и сильным, а я… я никогда не знал, чего действительно хочу, и от этого постоянно испытывал неловкость рядом с ним. От этого же постоянно хотел приходить к нему. Знаете, Рагиро, может быть, я стал священником как раз из-за собственной неуверенности.

— Мертвым все равно, Мартин. Им не нужны цветы и поминальные службы, не нужна наша память о них. Церкви строятся живыми для живых. Свечи зажигаются живыми для живых. Цветы на могилы приносятся живыми для живых.

Каждое его слово было для меня сродни пощечине.Меня восхищало и пугало, как дерзко и прямолинейно он говорил, как не страшился собственных мыслей, как выражал свое презрение к традициям. Я задержал дыхание. Хотел убрать цветы, но понял, что у меня не хватит смелости. Хотел поспорить с ним, но побоялся даже скромно возразить. Хотел возмутиться, ведь того требовала религия, но только робко и рассеяно улыбнулся ему.

Теодор рассмеялся. На этот раз открыто и громко.

— Что ты думаешь об этом, священник?

— Мартин, — непроизвольно поправил его я, а потом осекся и закусил губу. Мне казалось неправильным так вызывающе вести себя рядом с Теодором, но ему это нравилось. — Я думаю… Я думаю, лорд Рэндалл, что вы нахал и что вашему отцу следовало лучше заниматься вашим воспитанием.

Как только я произнес это, его лицо стало суровым, глаза на мгновение прищурились, он посмотрел на меня сверху вниз.

— Ты прав, мой отец не занимался моим воспитанием, — ледяным тоном ответил Теодор. — Но мне казалось, священники не должны говорить подобное о мертвых, ведь о мертвых плохо не говорят.

Я замер, внутри все оцепенело. Осуждал ли он меня в ту секунду? Злился ли? Или по-прежнему веселился? Его глаза сверкали огнем, и я готов поклясться, что это были вовсе не отблески восходящего солнца. Уголок губ у него дрогнул, но он не позволил себе нагло усмехаться.

— Как не стыдно, священник.

Я молчал. Опускал и поднимал на него взгляд, не понимая, какие эмоции Теодор испытывал после моих слов. Когда я смотрел на него, мне хотелось отвернуться. Когда я отворачивался, мне хотелось сразу же посмотреть на него. Теодор не моргал, и лицо у него было непроницаемым. Наконец, я в очередной раз взглянул на него и не смог оторвать глаз. В тот момент у меня пылали уши. Хотелось провалиться сквозь землю, чтобы больше никогда не находиться рядом с Теодором Рэндаллом, и в то же время хотелось всегда быть рядом с ним, чтобы чувствовать его силу, чтобы восхищаться им, чтобы просто наблюдать за ним.

До встречи с ним меня никогда не посещали подобные мысли, я едва ли в кого-то влюблялся. А, став священником, я и думать забыл о привязанностях. Теодор все разрушил.

Мне был двадцать один год, Теодору — тридцать шесть лет. Пятнадцать лет разницы, он годился мне в старшие братья, к тому же он был мужчиной, и я должен был порицать такие связи, но я не мог отрицать собственные чувства. Меня к нему тянуло.

Рагиро бы шумно выдохнул, положил руку на колено Мартину и тихо произнес:

— Брось, чувства есть чувства. Твоему Богу всегда было, есть и будет все равно, кого ты любишь. К тому же… разве Бог может указывать тебе, что и к кому чувствовать? Я всю жизнь любил Лерта Лира, и ни один Бог не посмеет меня за это осудить.

Мартин поднял голову, рассматривая белое небо, щурился и думал, думал, думал. А потом сел на землю прямо напротив надгробия. Немного помолчал и тихо продолжил:

— Рагиро, я знаю, что вы бы меня поняли. Если бы были рядом, — Мартин сжал зубы и прикрыл глаза. — Высокомерие, исходившее от него, растаяло, плечи расслабленно опустились. Он подошел ко мне почти вплотную, оставляя неприлично маленькое расстояние, и я невольно съежился, голова вжалась в плечи.

Но я не мог не наслаждаться его темно-карими злыми глазами.

— Вас ведь расстроили мои слова, — это не было вопросом, хоть я и не понимал, откуда взялась эта уверенность. Передалась от Теодора? Вряд ли.

Он пожал плечами, на мгновение нахмурился.

— Скорее привели в бешенство, — подтвердил Теодор. — Кто ты такой, чтобы делать выводы о моем отце, не зная его и едва ли зная меня? За это я и ненавижу священников и презираю религию. Вы думаете, что имеете право осуждать.

Я хорошо помню его гнев. Сдержанный, холодный. Когда он приходил в ярость, он всем своим видом напоминал ледышку. Застывшую, оцепеневшую. Он думал, что не должен выражать чувства так открыто, поэтому всякий раз возводил непробиваемую стену.Сколько было у него таких стен, я так и не выяснил, потому что пробиться через все не смог.

— Простите, — выдохнул я еле слышно.

— Прекрати всем угождать, Мартин. Это раздражает, — жестко ответил мне Теодор.

Я не знал, что сказать, не знал, как вести себя рядом с ним, и не знал, чего он от меня хотел. С вами, Рагиро, было то же самое. Возможно, я смог бы полюбить вас, если бы у нас было немного больше времени, но мы никогда этого не узнаем.

— Я всего лишь не хочу делать вам больно, лорд Рэндалл.

— Кажется, ты единственный, кого это волнует, — он горько усмехнулся. — Впрочем, моя жена часто беспокоится обо мне.

— Но вы ее не любите, — и снова это был не вопрос.

Теодор в удивлении поднял брови, и мне показалось, что он растерялся от такого прямолинейного заявления.

— Люблю. Но не так, как многие думают.

Я не сразу понял, что он имел в виду. Не понимал еще очень долго до одного момента. Но задавать лишних вопросов не стал: не хотел лезть ему в душу, хотя с каждым новым словом приближался к нему сильнее.

Мы оба помолчали. Теодор махнул на прощание и направился прочь от меня, а я смотрел ему вслед и не мог вымолвить из себя обычное «До свидания».

На следующее утро он вновь пришел раньше меня. Стоял с одним цветком, названия которому я не знал, и рассматривал яркие лепестки, но не опускал на могилу. Нахмурился, хмыкнул и бросил цветок со словами:

— Какая глупость.

Я улыбнулся.

— А знаешь, священник, ты прав, мы бы с ним поладили, — перебил бы его Рагиро, и Мартин бы согласно кивнул. Они бы действительно нашли много общего — слишком сильно были похожи друг на друга, и оба были мертвы.

— Теодор мог бы стать вам другом, Рагиро, — грустно произнес Мартин после недолгого молчания. — Жаль, что все так сложилось.

Еще через несколько дней он вдруг начал со мной говорить. Не насмехаться, не пытаться грубить и задеть меня — просто говорить, как говорят обычные люди. Рассказывал о своей жене Абигейл, о Валенсии, иногда о матери, но никогда не говорил об отце.

Я навсегда запомнил, как, стоя рядом со мной, он смотрел вниз на море и как тепло звучал его голос. Мне хотелось, чтобы он говорил дальше. Неважно, что, главное— чтобы я мог его слушать.И он говорил. Будто бы читая мои мысли, Теодор стал рассказывать мне разные истории из своей жизни. Его истории— это все, что от него осталось, и я хочу сохранить их для себя. Так что позвольте мне… — Мартин не договорил.

— Мы встречались на кладбище уже не только по утрам. Его отсутствие все воспринимали за скорбь по отцу, но Теодор не скорбел. Мне иногда казалось, что он вообще не знал, что такое скорбь. Он приходил на кладбище, потому что знал — я буду его ждать. Я приходил на кладбище, потому что знал — он обязательно придет туда. Несколько минут тишины и спокойствия, давних историй из детства и — иногда — немного смеха делали нас счастливее.

Я не заметил, в какой момент лорд Рэндалл стал для меня Теодором, в какой момент расстояние между нами сначала сократилось, а потом и вовсе исчезло и в какой момент он впервые дотронулся до моей руки. Я опомнился лишь тогда, когда он меня поцеловал. На кладбище. Море тогда снова горело огнем.

Солнце скрывалось и окрашивало все вокруг в ярко-оранжевый, мы стояли у самого обрыва и наблюдали за красным, огненным морем. Поднимался шторм, но мы не хотели уходить. Теодор только что рассказал, как Валенсия стащила его пистолет и просила научить ее стрелять, а он не смог отказать дочери. Никогда не мог – слишком сильно ее любил. Мы оба тихо смеялись над непосредственностью девочки, и, хоть я видел ее всего единожды, тоже привязался к ней.

Теодор кончиками пальцев коснулся моей руки: он делал так время от времени, и я никогда ничего не говорил, не спрашивал. Его прикосновения заставляли сердце биться с бешеной скоростью и в то же время дарили ценное чувство спокойствия. Потом он взял мою ладонь в свою и крепко сжал, потянул на себя, заставляя чуть ли не навалиться на него.

Думаю, я знал, что Теодор хотел сделать, просто был не готов это принять и испугался. Замерев, опустив глаза и затаив дыхание, я ждал, и Теодор не торопил, наблюдая за моей реакцией. Когда я наконец осмелился поднять на него взгляд, он наклонился ко мне и легко коснулся губами моих губ. Бог, говорят, осуждает такие связи, но Бога тогда рядом не было. Я подался ему навстречу и мысленно молился, чтобы нас никто не видел.

Он был настойчив и жаден, а я не имел никакого представления, что нужно делать, особенно когда Теодор уверенными, быстрыми движениями обнял меня и прижал к себе.

— А потом ты сбежал, священник, верно? — по-доброму усмехнулся бы Рагиро.

Мартин бы встрепенулся, смущенно рассмеялся и закусил нижнюю губу:

— Это так очевидно? — спросил бы он.

— Да, это так очевидно, — подтвердил бы Рагиро.

— Потом я сбежал под каким-то глупым предлогом. Сказал ему, что мне нужно срочно в монастырь, где я иногда помогал, или что нужно накормить голодных сирот, я уже не помню. Ляпнул первое, что пришло в голову, и побыстрее ушел, даже не попрощавшись.

А на следующее утро не смог заставить себя прийти на кладбище, потому что не знал, как смотреть ему в глаза, нормально ли то, что я чувствую, и могу ли я себе позволить это чувствовать.

Мое молчание длилось еще одиннадцать дней, после которых Теодор сам явился на порог монастыря. Он от кого-то выяснил, по каким дням я там находился. Лицо его не выражало ни одну эмоцию, прямая спина и плечи были напряжены, он крепко сжимал деревянную трость и говорил холодно, сдержанно. Встретил его отец Барт, которому к тому моменту стукнуло уже пятьдесят семь и который не очень хорошо слышал, чем злил Теодора еще сильнее.

Когда отец Барт пришел ко мне и сообщил, что незнакомый ему высокий мужчина в черном костюме требует моего появления, сердце мое на секунду остановилось. Я сжал губы, сглотнул подступивший к горлу ком и втянул в легкие побольше воздуха, не зная, что говорить Теодору. И я даже не представлял, насколько он был зол.

— Лорд Рэндалл, — осипшим от волнения голосом поприветствовал его я, не заметив, как от фамильярного «Теодор» снова вернулся к официальному обращению. Он поморщился.

— Если я сделал что-то не так, Мартин, то приношу свои извинения и прошу забыть это… недоразумение. Мне казалось, ты был не против и сам хотел, чтобы я… Где я ошибся? — говорил Теодор спокойно, безучастно, равнодушно, но взгляд его пылал огнем. Внутри него поднималась неистовая буря.

Вообще-то ему не за что было извиняться, и он нигде не ошибся, я действительно хотел этого поцелуя, просто не осознавал собственных желаний. Просить прощения нужно было мне, но я молча смотрел на него и проклинал себя за бесхребетность. Если в монастыре или церкви кто-то узнает, в лучшем случае меня просто отстранят, в худшем... Я боялся отстранения, боялся выглядеть грязным в глазах других людей и боялся, что еще со мной могли сделать за один безобидный поцелуй, за мою привязанность и любовь, за мои желания.

— Нам не следует видеться. Тем более наедине, — хрипло ответил я. Это все, что я смог тогда из себя выдавить. Но лучше бы я вообще ничего не говорил.

Теодор незаметно вздрогнул, но больше никак не дал понять, как его ранили мои слова, кивнул, развернулся и ушел.

— Черт, священник, я надеюсь, ты это исправил. Потому что если нет, то я не хочу слушать дальше, — сказал бы Рагиро.