Эпилог после эпилога. Море сегодня горит. Часть 1 (1/2)

Море в тот день горело.

Мартин ненавидел жару и ненавидел палящее солнце. Он не спеша поднялся на невысокий холм, у подножия которого расстилалось бескрайнее, бесконечно темное море. Сегодня оно приобрело красный оттенок, словно в него вылили не один литр крови. На холме стояло два надгробия, и Мартину потребовалось несколько минут, чтобы решиться к ним подойти.

Надгробий там быть не должно. Пиратам не выкапывали могилы. Мартин в последний раз поблагодарил Богаза то, что у них эти могилы появились.

— Здравствуйте, Рагиро, — поздоровался Мартин, подойдя к надгробиям.

«Эйлерт Лир. 05.06.18** — 19.08.18**. В память о тех, кто выбрал море».

«Рагиро Савьер. 10.11.18** — 19.08.18**. В память о тех, кто выбрал жизнь других».

— Я обещал вам рассказать свою историю боли. Простите, что делаю это так поздно и что вы не можете мне ответить. Я бы все отдал за еще несколько часов разговора с вами, но… к моему большому сожалению, ни одна магия не способна вернуть мертвых.

Мартин обернулся, убедился, что рядом никого нет, и коснулся пальцами сначала одного надгробия, потом второго. Пусть их первая и последняя встреча состоялась на казни, Мартину все равно казалось, что Эйлерт был хорошим человеком и точно не заслужил такого конца. Как и Рагиро.

— Его звали Теодор Рэндалл. Символично, что имя Теодор означает «подаренный богом». Словно сам Бог подарил мне его, а потом резко забрал навсегда, показав, что… — Мартин запнулся. —…что я не заслуживаю счастья? Что я недостоин любви? Не знаю, Рагиро, правда. Это было не так давно, всего каких-то два или три года назад, но мне кажется, что с того момента прошла целая вечность.

Мы встретились на похоронах его отца, и он не был похож на скорбящего сына. Разве что на разозленного мужчину, который больше всего на свете хотел, чтобы его оставили в покое. Как я потом узнал из разговоров, с отцом у него никогда не было хороших отношений, и даже на похоронах он не смог притворяться. Теодор был до умопомрачения честным, и иногда это по-настоящему злило. Я имею в виду, несмотря на то, что я священник и должен поощрять подобное, его честность все равно доводила.

Рагиро бы рассмеялся.

Мартин бы смущенно промолчал.

— Теодор не выглядел заинтересованным, когда его отца отпевали, едва ли проронил несколько слов, когда пришла пора говорить траурную речь, и был крайне груб с каждым, кто выражал соболезнования. Я наблюдал за ним, подмечая мелкие детали: как он хмурился, как поджимал губы, как одергивал руки всякий раз, когда кто-то хотел прикоснуться к нему. И я не мог оторвать от него глаз. В черном траурном костюме Теодор Рэндалл казался величественным и отрешенным.

Мне нужно было подменить другого священника, потому что отец Оттис внезапно серьезно заболел, а мне сообщили обо всем в последний момент. Я не знал покойного лорда Рэндалла, как и не знал его сына с женой. Только слышал обрывки фразоб их семье, богатой и влиятельной. Они были на хорошем счету у королевы и преподносили себя как людей, заботившихся о народе. Не знаю, было ли так на самом деле, но после смерти отца Теодор не раз жертвовал деньги семьи в детские дома, монастыри и больницы.

Но в первую нашу встречу он выглядел ожесточенным и едва ли смотрел на меня. Со мной общалась его красавица-жена Абигейл.На нее смотрели все мужчины,но она не замечала никого вокруг, кроме мужа и их дочери Валенсии. Знаете, это выглядело очаровательно. За исключением того, что Теодор держался на людях отстраненно.

Он словно не любил Абигейл, а ей словно было все равно. Мне были непонятны их отношения до одного момента.

Но давайте обо всем по порядку.

В первый раз мы заговорили с ним на кладбище спустя несколько дней после похорон. Он больше не казался раздраженным и хладнокровным, скорее бесконечно уставшим. Знаете, Рагиро, он был чем-то похож на вас.

— Был? — тихо вклинился бы в монолог Рагиро, нахмурившись.

— Был, — подтвердил бы Мартин.

Губы его тронула грустная улыбка, словно он понимал, что иначе произойти не могло.

—Спустя несколько дней по дороге в церковь я заглянул на кладбище в надежде найти там его. Я сомневался, что тот, кого я так жаждал увидеть, окажется на кладбище у нового надгробия, но не терял надежды. И не ошибся. Высокая фигура в темной одежде возвышалась над камнем с высеченным именем и двумя датами снизу. Покойный лорд Рэндалл не был любящим отцом, а Теодор не был любимым сыном, и все же он был здесь. В тот момент я грустно улыбнулся.

Теодор медленным движением снял шляпу, и черные короткие волосы заблестели на солнце. Я внимательно разглядывал его ровную спину и не решался приблизиться. Сколько времени прошло, прежде чем он зашевелился, я не знал, но Теодор вдруг обернулся. И без того острые черты лица стали еще резче, темные прищуренные глаза выражали злость. Он откашлялся и без приветствий заговорил:

— Что вам нужно?

Я опешил, открыл рот, но так ничего и не произнес.

— Проповедей мне хватило на похоронах. Я бы предпочел больше никогда с вами не встречаться.

Прямолинейность Теодора завораживала, притягивала и отталкивала одновременно. И обезоруживала. На несколько секунд я задержал дыхание, резко выдохнул и хотел заговорить, но слова застряли в горле. Теодор ждать не стал: быстрыми шагами он направился прочь от могилы отца.

— Подождите! — наконец, я смог заговорить, и Теодор резко остановился в нескольких метрах.

— Что вам нужно? — повторил Теодор.

Солнце беспощадно ослепляло и пекло, жара стояла невыносимая, как в день вашей казни, и хотелось как можно скорее скрыться в тени, но мы оба не двигались с места. Кладбище находилось на невысоком холме, откуда открывался потрясающий вид на море. Я очень любил смотреть, как солнце всходило каждое утро и как возвращалось обратно каждый вечер.Иногда я останавливался, чтобы запечатлеть в памяти прекрасные моменты.

— Ничего, — на выдохе ответил я. — Просто хотел узнать, как вы.

Не знаю, почему, но перед ним я робел, словно мне было лет двенадцать. Его величие, его внутренняя сила поражали до глубины души.

— В порядке, — он чуть ли не выплюнул эти слова мне в лицо. — Вас это не должно касаться, — проговорил он то ли разозленно, то ли расстроенно. Я не мог уловить, на кого была направлена его злость или грусть, но был уверен, что не на меня.

Я говорил, что он был похож на вас, Рагиро? Вы бы… поладили.

Мы немного помолчали, смотря друг другу в глаза, и в его глазах я видел неутихающую ярость. Она напоминала бурю на море. Ту бурю, которая никогда не успокоится, которая будет преследовать до последнего вздоха, а после заберет на тот свет. Иногда я переставал дышать рядом с ним. Иногда он заставлял меня поверить в то, что он и был Богом.

Рагиро бы вновь рассмеялся, но ничего бы не сказал.

— Мне жаль, что вы не можете меня услышать, Рагиро. Я скучаю, хоть мы и были знакомы не так долго. Я скучаю по Теодору. И я бы отдал все, лишь бы еще хоть раз встретиться с вами обоими, — Мартин сделал медленный глубокий вдох и задумался: что бы Рагиро сказал на это? Сказал бы вообще хоть что-то?

Нет.

Рагиро бы промолчал. Он бы сжал плечо Мартина, и этого было бы достаточно, чтобы почувствовать себя увереннее.

— Море в тот день горело. Вода в свете заходящего солнца отсвечивала красно-оранжевым, а из-за горизонта шел дым. Чистый огонь. Или то были облака, как думаете?

— Нет, то был Морской Дьявол, — ответил бы Рагиро.

Мартин бы согласился.

— Тихая морская гладь пленила. Теодор резко развернулся ко мне спиной и тоже стал смотреть на бесконечное красное море. В ту секунду буря в его глазах сменилась тоской: я заметил это, когда решился подойти, и он позволил мне приблизиться сильнее, чем я мог рассчитывать. Была ли это тоска по отцу, по непринятым решениям, по жизни, которой он жаждал, но был лишен — я не знаю.Ноя чувствовал, как она обволакивала его, видел, как его злой взгляд смягчился и как сжатые в тонкую линию губы немного расслабились.

Я не имел права нарушать хрупкое равновесие, которое вдруг появилось между нами и вокруг нас.

Позади послышался девичий звонкий голос:

— Пап! Ты идешь? Мама уже заждалась нас!

Теодор, вздрогнув, нервно обернулся.

Мгновение они удивленно смотрели друг на друга, а потом Валенсия жестом руки позвала его к себе. Он коротко выдохнул, улыбнулся уголками губ и направился к ней, напоследок бросив мне странное: «Море сегодня горит. Не правда ли, священник?»

Я не говорил вам, Рагиро, но вы не первый человек, который называл меня просто «священник». Разница лишь в том, что вы делали это дерзко, а в его обращении я четко слышал сочувствие. Тогда я не понимал причины, но, встретившись с вами, наконец, понял. Сомневаюсь, что в жизни Теодора были такие же ужасы, как в вашей, хотя его отношения с Богом точно были не лучше, чем у вас.

— С Богом хорошие отношения могут быть только у таких идиотов как ты, священник. Ничего личного, — мог бы сказать Рагиро.

Он ушел. Я провожал его взглядом до тех пор, пока не увидел, как они с Валенсией садятся в карету, запряженную четырьмя лошадьми.

На следующий день я снова пришел на кладбище, и Теодор снова был там, отстраненный, тоскующий, величественный. Он стоял напротив надгробия, но смотрел куда-то между морем и небом. Я остановился позади него и ждал, как и в первый раз. Давал ему время решить, хотел ли сегодня он со мной говорить, ждал ли встречи со мной, как ждал и надеялся на эту встречу я.

Теодор повернул голову вбок, краем глаза заметил меня и незаметно кивнул, но не произнес ни слова. Было раннее утро, мне нужно было в церковь, но я стоял как вкопанный и не мог пошевелиться. И заговорить первым тоже не мог. Спина у него была напряжена до предела, и его напряжение передавалось мне, хоть я и старался отстраниться от его эмоций. Но, вообще-то, у меня никогда не получалось: его эмоции всегда были настолько сильны, что не поддаться его влиянию казалось невозможным. Или это я был слишком слаб, кто знает…

— О, нет, священник, ты не слаб. Вернее, ты намного сильнее, чем думаешь, — тихо произнес бы Рагиро, но вместо этого Мартин разглядывал вырезанные на камне буквы.

Мартин оглянулся: рядом никого не было, только он один. Из-за духоты он уже пожалел, что не выбрал другой день, но уходить не собирался. Дав два обещания в тюремной камере человеку, которого он больше никогда не увидит, Мартин решил, что хотя бы одно из них обязан выполнить.

— Сегодня море спокойно. Что думаешь, священник? — одними губами произнес Теодор. Я заметил его слабую ухмылку. Я загрустил, и эта грусть железными тисками сдавливала сердце. Ему было больно, и он упорно игнорировал это.

— Не уверен, что понимаю вас, — ответил я, почувствовав неловкость.

Он довольно ухмылялся мне в ответ, но не насмехался. Как вы, Рагиро, — чуть тише добавил Мартин. Он словно видел его силуэт напротив, словно вновь сидел в маленькой тюремной камере. — Его усмешки тоже отражали боль. Он скрывался за броней, которую сам же выстроил вокруг себя, и даже жене и дочери не позволял заглянуть за толстую стену.

— Понимаешь, священник, не прикидывайся, — пожал плечами Теодор.

Мы встречались ранним утром, когда большинство еще спало, когда солнце еще не показывалось из-за горизонта и когда шанс натолкнутся на кого-то знакомого был нулевой. Каждое утро он приходил на кладбище, неизменно без цветов, в черном дорогом костюме и с деревянной тростью, на наконечнике которой была вырезана волчья голова. Теодор редко смотрел на меня, мало разговаривал и иногда кивком головы позволял мне подходить ближе.

Так продолжалось пару недель. А потом я принес цветы на могилу его отца и, не спрашивая разрешения, положил небольшой букет рядом с надгробием. Теодор поморщился и отошел на шаг, отвернувшись.

— С чего вдруг, священник? — голос его прозвучал грубо.