Глава 15. "Исповедь: Путь Людей" (2/2)

У стены стоял Гаспаро с тремя мужчинами. Я видел их первый и последний раз, но они вселяли не меньший ужас, чем Чезаре и Гаспаро. Сомневаюсь, что это были их родственники, но они точно беспрекословно подчинялись Инганнаморте.

— Вы сказали двадцать палок? — перебил отец Мартин. Его брови сдвинулись к переносице, он хмурился и не понимал, что к чему.

— О, да. Я ещё не дошёл до самого интересного. Они заставили нас разбиться на пары и бить друг друга палками, пока не останутся самые стойкие.

В ответ отец Мартин беззвучно резко выдохнул, а Рагиро, как ни в чем не бывало, заговорил вновь:

— Властный голос Чезаре набатом откликнулся в голове, когда он приказал нам встать друг напротив друга. Никто не смел возражать, но многие еле стояли на ногах. Мы все были примерно одного возраста, кто-то чуть старше, но это не было заметно и не имело никакого значения.

Каждый был сам за себя, и мы прекрасно понимали, что даже если все двадцать человек откажутся выполнять приказы, Инганнаморте просто либо продолжат нас пытать, и в итоге мы всё равно сделаем так, как им нужно, либо просто убьют нас.

Мы не смотрели друг на друга. А если смотрели, то украдкой, затравлено и сразу отводили взгляд.

Мы не могли — или не хотели — думать о других. Будучи запертыми в четырёх стенах и испытывая каждый день боль, забота о ком-то кроме себя исчезала как явление. Думаю, Инганнаморте отчасти делали ставку именно на это. Впрочем, справиться со всеми нами у них не составило бы труда: мы были исхудалыми, без сил, уставшими и напуганными. За то время, пока там был я, никто не посмел сопротивляться. Или я не знаю о таких случаях. Если бы они были, Инганнаморте не оставили бы это просто так: они бы каждому из нас показали, что так делать нельзя. И я не сомневаюсь, что показали бы настолько зрелищно, что больше никто не рискнул бы повторять.

Они знали толк в зрелищах. Думаю, ты и так это понял.

Мы стояли друг напротив друга, и каждый пристально рассматривал пол под ногами. Удивительно, как самые обычные и скучные вещи могут стать интересными, что от них не оторвать глаз. Я выискивал каждую извилину на камнях, следил, куда она загибалась, считал все изгибы — всё, что угодно, лишь бы не поднимать взгляда и не смотреть на мальчишку, стоящего передо мной.

Он, к слову, делал то же самое.

Я так и не узнал его имени.

Хотя не уверен, что мне нужно было его знать. Я имею в виду… как бы я себя чувствовал после того, как убил его, зная имя? Так он навсегда остался для меня безымянным мальчиком, которого я видел единожды. Это вовсе не значит, что совесть меня не мучила. Мучила. И кошмары снились. До сих пор снятся. Но это не то, не так, как могло бы быть.

— Бейте, — приказал Чезаре, по-прежнему стоя поодаль от нас. — Бейте друг друга так, будто бьёте меня.

Каждый из нас вздрогнул. Это звучало странно: мы представить не могли, что можем им отомстить. Что можем хоть пальцем тронуть Чезаре Инганнаморте.

— Бросьте, — засмеялся Чезаре. Стоящий рядом Гаспаро нахмурился, но брата не остановил. — Вы меня ненавидите. Так выплесните эту ненависть друг на друга. Причините друг другу такую боль, какую причинял вам я, Гаспаро, Мирелла. Освободитесь от той тяжёлой обиды на Доннателлу, которая вдруг перестала приходить к вам, ведь она единственная, кто проявлял доброту. По очереди, по три удара. Пока не останутся самые выносливые.

После этих слов мы впервые посмотрели друг на друга. Тот мальчик был ростом примерно с меня, тоже истерзанный и худой. Только глаза у него были широкие и светло-серые, слишком добрые для такого места. Но взгляд — привычно-напуганный. И дрожащие бледные губы. Я бы решил, что он — моё отражение в зеркале, если бы не доброта. Я знал, что во мне доброты никогда не было, нет и не будет.

Доброта была для меня роскошью, которую я никогда не мог себе позволить. Даже в те года, когда моя жизнь была… спокойной.

— Начинай, — хриплым шёпотом попросил я этого мальчика. — Чем быстрее начнём, тем быстрее закончим.

Конечно же, стоило сказать по-другому. «Чем быстрее начнём, тем быстрее ты умрёшь». Я знал, что выживу. И знал, что убью его.

А потом подставил ему спину.

Ожидание боли хуже самой боли, помнишь? Этот идиот никак не мог решиться ударить. Всего три удара, но он не мог нанести даже их! Как же это злило… Злит даже сейчас! Слабак. Ненавижу таких, как он.

Понятия не имею, сколько вечностей прошло прежде, чем он ударил. Не сильно, нет. Но достаточно, чтобы я почувствовал вновь открывшиеся раны. Второй удар был сильнее. Когда таким, как мы, предоставляется власть, мы теряем голову и думаем, что имеем право творить всё, что заблагорассудится. С тем мальчишкой именно так и случилось: он последовал словам Чезаре — захотел выместить злость на мне. Доброта в его глазах никуда не делась, но к ней прибавилось чувство вины, которое вело непосильную борьбу с желанием причинить мне боль. Никогда не видел ничего смешнее. Третий удар заставил меня пошатнуться, но я смог удержаться на ногах. Боль привычными волнами расползалась по телу, но удары того пацана не шли ни в какое сравнение с ударами Чезаре.

Он хотел нанести мне четвёртый удар. Я успел развернуться к нему лицом и, замахнувшись, ударил его первым. Попал я то ли по шее, то ли по лицу, то ли где-то между. Ярко-красная полоска появилась на его щеке непозволительно быстро. Прежде чем я замахнулся ещё раз и прежде чем он рывком повернулся ко мне спиной, я заметил, как заблестели от слёз его глаза. Не понимаю, как он смог продержаться вплоть до четвёртого Пути, если начинал плакать уже от такой мелочи.

Я не люблю медлить. Тогда тоже не любил, поэтому второй и третий удары нанёс один за другим. Чужие крики заглушали крики того, кто был предоставлен мне, и я был этому рад. Не хотел слышать его голос. Вообще ничего не хотел о нём знать.

Многое отдал бы за то, чтобы навсегда забыть о его существовании.

Мальчик встал, немного пошатываясь. Полоска от моего первого удара была неестественно алой, а глаза блестели слезами. Зубы у него были крепко стиснуты. Он ненавидел меня, и я чувствовал это, но почему-то глупый отблеск доброты по-прежнему виднелся за твёрдой ненавистью. Может быть, эта ненависть была направлена не на меня, а на всех Инганнаморте во главе с Чезаре. Может быть, он где-то в глубине души понимал, что ненавидеть меня не имело никакого смысла, потому что мы с ним находились в равных условиях, и именно поэтому его доброта — как же я её ненавижу! — никуда не испарилась.

Я вновь повернулся к нему спиной. Во второй раз его удары были увереннее, сильнее, но недостаточные, чтобы я закричал.

Ему это не нравилось. Ему не нравилось то, что он не мог причинить мне такую же сильную боль, как ему причинял я сейчас и все Инганнаморте за три Пути. Ему не нравилась беспомощность, и в этом я очень хорошо его понимал.

С разных сторон мы оба слышали чужие крики, плач, которые усиливались с каждой секундой, и звуки раздражали сильнее остального. Кто-то уже лежал на полу, сотрясаясь в рыданиях. Кто-то остервенело бил того, кто стоял или лежал напротив. Кто-то не торопился так же, как мы. Каждый вёл себя по-разному, но у всех застыл неподдельный ужас в глазах. Этот ужас мог бы нас объединить, если бы мы хоть на секунду подумали о ком-то, кроме себя.

Я снова нанёс мальчику три удара. Он сделал то же самое. Это продолжалось непозволительно долго, и у меня не было сил считать, сколько раз каждый из нас поворачивался друг к другу спиной. Он кричал и плакал. У меня дрожали колени, и мне тоже хотелось кричать: не только от боли, но и от ужаса, от нежелания делать то, что я делал. К тому моменту, как я в первый раз рухнул на пол, не в состоянии пошевелиться, кто-то из детей уже лежал замертво, а их убийцы сидели рядом, переводя дыхание и постанывая. Мальчик, который бил меня, протянул прилично — я был уверен, что он сдастся раньше, но он всякий раз вставал и вставал, а его колени подкашивались сильней, и он сам был таким бледным, что я знал: я почти добил его. Губы у него дрожали, зубы стучали друг о друга, а из глаз беспрерывным потоком текли слёзы.

Я знал, что, когда всё закончится, я тоже буду рыдать. У меня не было в этом никаких сомнений.

Едва я подумал об этом, он снова повернулся ко мне спиной, и я, замахнувшись, опять со всей силы ударил. Он взвизгнул, рухнул на пол со странным треском и больше не издавал никаких звуков. Я понял, что он умер, но всё равно нанёс оставшиеся два удара, и лишь после этого палка выпала.

Тяжело дыша, я развернулся всем телом, чтобы глазами найти кого-то из Инганнаморте. В живых осталось только десять из нас, и я тогда подумал, что это даже много.

— Браво! — Чезаре три раза хлопнул ладонями. — А теперь снова разбейтесь на пары и продолжайте. Я же сказал, что нам нужны лишь самые выносливые.

Инганнаморте посчитали точно так же: нас было слишком много для них.

Всё повторилось: мы встали друг напротив друга и стали поочерёдно хлестать чужие, израненные спины. В этот раз я не всматривался в того, кто меня выбрал, едва ли поднимал на него глаза. Единственное, что я запомнил в нём, это борозды на спине — в разнобой, разной глубины и длины, от разной силы удара, одна на другой, скрещённые и параллельные друг другу. Кровоточащие до невозможности. Мерзкие до трясучки.

Такие же были у меня.

Этот мальчик оказался чуть более выносливым и не таким плаксивым, как предыдущий, и продержался больше, чем я ожидал.

Но это так не важно, ведь он всё равно умер. Умер молча, лишь выдохнув накопившейся в груди воздух, и рухнул со знакомым грохотом.

Нас осталось пятеро из двадцати.

Я понял, что убил двоих лишь в тот момент, когда трупы стали утаскивать. Дрожь прошла по всему телу очередной волной, струйки крови на спине стекали в разы медленнее, и я чувствовал горячую вязкую кровь вперемешку с холодным потом. Никогда не думал, что смогу так легко убить кого-то. Не то чтобы я часто думал об убийстве до этого, но оно явно не представлялось настолько простым.

Мы — пятеро выживших — смотрели, как кто-то из Инганнаморте убирал мёртвые тела, с трудом осознавая, что это наших рук дело, но неизменно, глубоко внутри, радуясь, что именно мы остались живы, и отрицая то, что умереть было проще и приятнее, потому что мы сами еле стояли на ногах. Первой упала какая-то девочка, она опустилась на колени, пряча в ладонях лицо и, я думаю, заплакала. Следом за ней на пол опустились ещё двое, и последними были я с каким-то парнем почти на голову выше меня. Мы не просто опустились на пол, мы рухнули как мёртвые, чудом не рассыпавшись на части.

Никто из нас не просил об этом, никто из нас не хотел обладать дьявольской силой, за которой охотились фанатики Инганнаморте.

— Это был конец четвёртого Пути?

Рагиро вздрогнул от неожиданности: рассказывая, он впервые за эту ночь забыл о том, что говорил не сам с собой, а с отцом Мартином, внимательно слушающим каждое его слово.

— Почти, — кивнул Рагиро. — Оставалась одна деталь. Последний штрих Пути Людей, — он сделал затянувшуюся паузу, но не успел отец Мартин спросить, что же это за последний штрих, как Рагиро вновь заговорил: — Ты не мог не заметить того, что у меня разного цвета глаза. Они не всегда были такими. Один глаз стал красным как раз после четвёртого Пути.

Закончив избиение, мы разошлись — или расползлись, потому что кого-то пришлось тащить по полу — по своим комнатушкам в надежде, что нам дадут немного отдыха. Мы думали, что это конец, что мы можем провалиться в неглубокий тревожный сон, но не прошло и пары минут, как ко мне вновь зашёл Чезаре. Я не знаю, почему именно он. То есть… предполагаю, что к другим выжившим в это же время пришёл кто-то другой, но точно не глава семьи Инганнаморте.

Может быть, он уже тогда знал, что из всех оставшихся только я продержусь до конца.

В руках Чезаре держал толстую иглу. Сверху к ней крепился небольшой сосуд со странной светящейся жидкостью. Он держал кожаные ремни, предназначавшиеся для моего связывания. Следом за ним показался Гаспаро с невысоким, на вид неудобным креслом: к нему меня должны были привязать. На кресле лежала ещё какая-то вещица, которую я не успел разглядеть. Они рывком усадили меня на неудобное жёсткое кресло, и боль снова пронзила тело, едва спина соприкоснулась с шершавой деревянной поверхностью. Я изо всех оставшихся сил кусал губу и держал глаза зажмуренными, стараясь не стонать, пока они крепкими ремнями привязывали меня за руки, ноги и голову.

— Если не будешь сильно брыкаться, всё закончится быстро, — у уха раздался надменный голос Чезаре. Я в очередной раз услышал, как звучало удовольствие.

Кусая губы, я открыл глаза и взглянул на него. Впервые за всё это время я видел его бледное лицо так близко. Если бы я не знал, кто такой Чезаре, никогда бы не подумал, что он способен на такие безумные вещи.

Та вещица, которую я не успел разглядеть, предназначалась моему глазу: чтобы я не закрывал его. Мне надели её на голову, как ободок, а с двух сторон — сверху и снизу — в глаз мне вставили тонкие металлические пластины, расширяя его так сильно, как можно. Сопротивляться не было сил. Кровь медленно засыхала на спине, и я не знал, как потом встану со стула, а накопившаяся усталость очень резко дала о себе знать. Мне хотелось спать. Глаз начинал слезиться, а сознание потихоньку ускользать.

Гаспаро вышел за дверь, взлетела вверх рука Чезаре с иглой, сверкнула странная жидкость. До меня ещё не доходило, что он хотел сделать. Это чем-то напоминало первый Путь, когда они заливали в глаза розоватый яд. Но тогда он приказал справляться с болью и заставлял держать глаза открытыми, а сейчас…

Сейчас стал подносить к глазу острие, и я видел, как с каждой секундой тонкая точка иглы увеличивалась. Время замедлилось. Я слышал каждый удар собственного сердца и даже позабыл о пульсирующей боли в спине и о мерзком ощущении застывшей крови. Его рука приближалась. Верхнее и нижнее веки неприятно оттягивал холодный металл.

Когда иголка коснулась зрачка, я завизжал. Сначала не столько от боли, сколько от страха, а вот потом уже продолжал вопить от резкого, кошмарного ощущения, когда в глазу находятся три чужеродных предмета, один из которых пронизывал насквозь.

В противовес холодным тонким пластинам и иголке жидкость была обжигающе горячей. Постепенно глаз переставал видеть. Черная пелена расплывалась из середины, жидкость подходила к концу. Когда она закончилась, глаз не видел совсем, а мучительная боль не утихала ни на секунду и выжигала вновь наворачивающиеся слёзы.

Чезаре обещал мне, что всё закончится быстро, если я не стану сопротивляться, но для меня эти мгновения были чудовищно долгими, а по ощущениям казалось, что я больше никогда не смогу видеть, потому что одного глаза нет.

Глотку я в очередной раз разодрал криками, и к тому моменту, как Чезаре вытащил иглу и отбросил, я мог с трудом хрипеть, да и то недолго: голосовые связки стискивало, я начинал задыхаться.

— Ты стал слишком громким, — произнес Чезаре, пока снимал металлическое оборудование, не позволяющее закрывать глаз. — Мне это не нравится.

Когда начинался первый Путь, он запретил мне кричать, и я смог с этим справится. То ли потому что были на это силы, то ли потому что была уверенность, что рано или поздно мой кошмар подойдёт к концу. Сейчас не было ни того, ни другого, и сдерживать визги стало в разы сложнее.

— В следующий раз постарайся быть тише, иначе придётся тебя наказать, — Чезаре отстегнул ремни, бросив на пол, а после ушёл, оставив меня на неудобном деревянном стуле.

Он сказал «придётся тебя наказать». Сказал так, словно это не он вот уже не один месяц — а может, и год — избивал, калечил, травил меня. Словно моя жизнь не была одним сплошным наказанием. Мне до сих пор интересно, что он мог придумать в качестве наказания после всего, что со мной делал.

Глаза я зажмурил и ждал, пока жжение притупится. Прошло много времени, прежде чем я сполз на пол и заставил себя вновь открыть глаза. Редкие обжигающие импульсы всё еще ощущались, но это было ничто в сравнении с пылающим ранее огнём.

Удивительно, но я видел. Видел так, как и раньше, не хуже и не лучше.

Потом, когда я выбрался оттуда и впервые посмотрел в зеркало, я увидел, что глаз изменил цвет на оранжево-красный, а от зрачка к радужке исходили шесть ровных полос, делящих глаз на шесть сегментов. Каждый сегмент означал один из пройдённых Путей, четыре из которых я уже прошёл, а впереди оставалось ещё два. И пятым Путём стал Путь демонов.