1.6 (1/2)

Время имеет свойство лететь катастрофически быстро, особенно когда весь день расписан по минутам. С тех пор, как богатая пара купила Вилли на рынке в Кочи, прошло полтора месяца. В день покупки парню вновь «посчастливилось» отправиться в короткое путешествие на корабле, только теперь не в холодном трюме, а в просторной каюте подле своих новоиспеченных хозяев среди множества разнообразного купленного товара. Частью этого товара был и он сам.

Путь до Крефалеса был значительно короче, нежели до оставшихся далеко позади западных земель. Это был огромный красивый город, столица восточных территорий. Своих гостей он пленял роскошью и великолепием с первых минут, стоило сойти на его берега.

Широкие чистые улицы были полны людей, неторопливо прогуливающихся по ним днем и вечером. Старинные богатые здания завораживали своим величием, привлекая взгляды любопытных зевак. В таких домах места хватало всем их обитателям: и богатым дворянам, и их многочисленной прислуге. Каждый дом скрывал свой собственный, известный только его обитателям мир, тщательно спрятанный от посторонних глаз.

Многие богачи имели родовые поместья, доставшиеся им по наследству вместе с внушительного размера земельными участками. Некоторые владели широкими полями, где трудились с десяток рабов, с утра до вечера выгибая спину под палящими лучами восточного солнца за ничтожные крохи еды.

Вилли был впечатлен внушительными габаритами нового дома. Светлые стены, частично расписанные замысловатыми узорами, богатые ковры в комнатах, шикарная, определенно достойная состояния его новых господ, мебель. Все это удивляло и поражало, однако было настолько чужим. Он с удовольствием вернулся бы домой, в свою родную комнату, где прожил последние пятнадцать лет, однако отныне ему предстояло привыкать к новой, которую Виллем был вынужден делить еще с парой рыжеволосых мальчишек-близнецов на несколько лет младше себя.

Прислуга в этом доме жила в строго отведенной для нее части. Это крыло разделялось на женскую половину и мужскую. Вилли так и не удалось избежать разговора, кто он такой, откуда привезен и кем был раньше. Двое подростков, словно присосавшиеся надоедливые пиявки, засыпали его бесконечными вопросами о прошлой жизни. Стоило юноше начать разговор, сердце сжималось от ноющей в груди тоски по родным землям. В Гримроуде, таком далеком и желанном, он был полностью свободным и счастливым человеком. Здесь же, в богатом, но абсолютно постороннем доме, стал частью имущества новоприобретенных господ, к которым никак не мог привыкнуть.

Откровенничать с рыжеволосыми близнецами совершенно не хотелось. Они ничем не отличались от Виллема по статусу, однако, в отличие от последнего, похоже, привыкли к своему положению за годы проживания в доме. Этого юноше было не понять. Как можно было так легко сдаться и принять все «прелести» незавидной рабской жизни? Чуть позже одним августовским вечером за скромным ужином причина поведения близнецов стала ему ясна — их мать была рабыней. Они родились в этом доме, будучи рабами, и прожили в нем всю свою жизнь. Иной жизни они попросту не знали, а потому не понимали Вилли, когда тот нехотя делился с ними сладкими воспоминаниями о прежних днях.

Тем не менее, словно совсем малютки, они с упоением слушали его рассказы о жарких вечерах в Гримроуде, купании в речке и часах, проводимых над книгами. Особое изумление у них вызывала школа, поскольку этих детей грамоте никто не учил. Образование рабам было не нужно. За редким исключением большинство из них не умели ни писать, ни читать. На одинаковых веснушчатых лицах застывал неподдельный интерес, глаза сияли от удивления, а губы расплывались в улыбках. Но долго эта болтовня не продолжалась — стоило за окном сгуститься первым сумеркам, из гостиной к ребятам выходил сурового вида высокий управляющий с всегда плотно сжатыми губами, рявкал на них и загонял в отведенную им комнату.

— Ваше дело — работать, а не языками чесать, — замечал он, оставляя всех троих за закрытыми дверями.

Виллему он не нравился — уж слишком был строгим. Хотя, вероятно, иного поведения от человека, занимающего такой высокий пост в доме, и ожидать было глупо. Порой парню казалось, что этот суровый, похожий на злобного коршуна худой человек совершенно не умеет улыбаться. Он всегда был угрюм и немногословен с прислугой, четко следил за тем, что делали другие, контролировал их работу, то и дело был не прочь ударить кого-нибудь палкой за провинность.

Первой проблемой для Виллема стал восточный язык. Будучи в плену у узкоглазых захватчиков, он запомнил всего несколько фраз, требующих повиновения. Большинство из того, о чем говорили в доме, было ему непонятно, и оттого между ним и обитателями поместья возникала все большая пропасть. Ему предстояло узнать еще очень многое и в первую очередь научиться понимать своих хозяев, быть готовым исполнять их поручения и желания.

В первую неделю его прибытия после долгих мучительных вопросов, на большую часть из которых он так и не смог ответить, хозяйка наконец вынесла свой вердикт: ему предстояло участвовать в уборке дома вместе с шестью такими же счастливцами. Ничего более серьезного доверить ему пока не могли. На первый взгляд в этой работе не было ничего сложного, однако поместье было огромным, включало в себя два этажа и множество комнат, и каждый угол богатого дома требовал тщательной уборки.

Вилли даже не знал, как ему на это реагировать. Мириться со своей участью совершенно не хотелось, однако стоило ему возразить решению хозяйки, и он тут же получил свою первую от нее пощечину, едва не рухнув на пол от неожиданности. Наблюдающие за ним остальные слуги лишь сочувственно покачали головами, не посмев заступиться за него.

Щека горела огнем еще некоторое время, однако ее боль была ничтожной по сравнению с незатягивающейся раной в душе. С досадой потирая все еще полыхающую от удара щеку, Вилли с прискорбием успокоил тебя тем, что непременно справится и такая легкая задача, как мытье полов, не составит для него труда.

«Все могло быть и хуже», — решил он, наблюдая, как хозяйка дает распоряжение насчет него управляющему. Казалось, эта молодая, но гордая и властная женщина держит в страхе весь дом.

Ощущая на себе пристальные взгляды угрюмого управляющего, следившего за Вилли, словно надсмотрщик, парень чувствовал себя неуютно. Прежде в Гримроуде большую часть работы по дому на себя брала Анна. Виллем учился, а матери помогал с уборкой неохотно, предпочитая ей прогулки на озере в компании Селесты или чтение книг. Теперь же ему пришлось пожалеть об этом. Справлялся он со своей задачей, откровенно говоря, плохо. Будучи хилым от природы, Вилли быстро уставал от беспрерывного мытья полов, а после от натирания их до блеска. Руки юноши, не привыкшие к такой нагрузке, частенько ныли, мышцы в них болели, отчего ему приходилось частенько делать паузы, а безжалостный управляющий день ото дня становился только ворчливее, оценивая результат его трудов.

Виллему нередко ставили в пример рыжеволосых мальчишек-близнецов, ловких и проворных, справляющихся со своими обязанностями гораздо быстрее него. К слову, те, бывало, ненароком хихикали над новым соседом, наблюдая, как его отчитывают посреди гостиной, в то время как остальные слуги уже успевали исполнить новые поручения.

В глубине души Вилли надеялся хоть на какое-то снисхождение к нему со стороны новых владельцев. Однако те, слушая ежедневные доклады управляющего, кажется, оставались очень недовольны своим новым приобретением. Хозяйка частенько бросала в его сторону холодные пронизывающие насквозь взгляды, в то время как ее муж молча осматривал покрасневшего от стыда парня с головы до ног. Виллем испытывал ужасный стыд за свое неумение и многократные жалобы. О чем думали его владельцы в этот момент, можно было только догадываться. Однако порой он ловил себя на мысли, что у них «на лице все написано».

— Может быть, ему нужно немного времени? — предположила однажды за обеденным чаем хозяйка, сидя в высоком кресле. — Меня уверяли, что он быстро всему научится и станет хорошим слугой. Что думаешь, дорогой?

Сидевший напротив нее муж нехотя оторвался от лежащих перед ним бумаг, перевел многозначительный взгляд на Вилли, но ничего не ответил.

Скучать Виллему было некогда. Желая, чтобы он научился как можно скорее их понимать, хозяйка приставила к нему старого слугу-учителя, которому предстояло обучить парня восточному языку. Седовласый низкого роста старец в широких шуршащих одеждах уделял своему новоиспеченному ученику по несколько часов в день. Вилли он чем-то напоминал его школьного учителя, того самого, что был убит вражескими кочевниками в день нападения на Гримроуд. Старик был на хорошем счету в доме, учил грамоте хозяйских детей.

У него была такая же пушистая косматая борода, бледное изборожденное глубокими морщинами лицо и крохотные глаза-пуговки, будто бы излучающие теплый свет. Вилли решил, что, скорее всего, этот почтенный старец тоже был когда-то захвачен в плен, а потому в его компании чувствовал себя комфортно. Ему казалось, старик понимает его горе. Тот вел свои занятия не торопясь, охотно рассказывал парню о Востоке и молча кивал, пряча утопающую среди длинной белоснежной бороды улыбку, наблюдая за тем, как Вилли выводит на пергаменте буквы. Казалось бы, этот человек был единственным во всем огромном поместье, в чьей компании Вилли мог хоть ненадолго почувствовать себя в безопасности.

Занятия проходили четыре раза в неделю, начинались рано утром и обычно продолжались до обеда. Далее Вилли разрешали сделать небольшой перерыв на обед, а затем необходимо было приниматься за уборку дома.

— Ты способный ученик, — похвалил его однажды старик, улыбнувшись в пушистую бороду. — Не упрямься, приложи к учебе усилия. Покажи, что ты способен на большее, чем мытье полов.

— Вы так просто об этом говорите! — с раздражением в голосе буркнул в ответ Вилли, теребя в руках гусиное перо. — Мне здесь не нравится. Я не хочу быть рабом!

Он мог быть немного благодарен за те часы, что проводил за столом над шуршащим пергаментом, нехотя слушая рассказы старика, однако юношеская бунтующая натура порой брала над ним верх. Жить в этом доме было для Вилли тяжелой ношей. Здесь он чувствовал себя чужим: его не считали за человека, всячески насмехались и постоянно требовали повиновения. Он не мог посвятить хоть кроху времени самому себе и оттого еще больше с каждым днем ненавидел это место.

Старик понимающе кивнул, негромко кашлянул в ответ, неспеша приблизившись к юноше. Старческая морщинистая рука осторожно опустилась на темную макушку парня, бережно потрепав. Вилли не дернулся. Прикосновения старика отдаленно напомнили ему о доме, о школьных занятиях, о славном свободном времени. Подняв голову, он встретился взглядом с бледно-голубыми, искрящимися добротой глазами.

— Время лечит, дитя, — многозначительно добавил учитель, забирая у Вилли из рук перо и сворачивая дрожащими руками исписанный пергамент. — Ты не первый и не последний. Все пройдет.

Эти слова не стали утешением. Вилли было страшно думать о том, что он застрял в этом доме навсегда. Да, вокруг была богатая обстановка. Многих вещей он отродясь не видел, уж настолько дорогими они были. Многие из них представляли куда большую ценность, чем сам Вилли, да и стоили в два, а то и в три раза дороже. Однако вся эта чужая роскошь вызывала в парне только отвращение и гнев. Люди, владеющие всем этим, были суровы и в чем-то даже деспотичны. Они были здесь полноправными хозяевами, о чем обитатели дома никогда не забывали. Они не заменят несчастному пленнику семью, всегда будут видеть в нем просто часть своего многочисленного имущества, и не более того.

Постепенно занятия приносили свои плоды, отчего Вилли был вынужден признать: он научился понимать чужую речь значительно лучше. Однако часть его все еще отчаянно сопротивлялась этому обстоятельству, а потому он осознанно решил скрывать этот факт от хозяев как можно дольше. Он нарочно коверкал слова, делал глупые ошибки в предложениях, когда хозяйка просила его показать наглядно, чему он научился. Нежелание порадовать этих холодных ненавистных ему людей заглушало разум.

Однако не прошло и нескольких дней, как упрямому юноше пришлось глубоко сожалеть о своем решении.

Это произошло одним прохладным сентябрьским утром, когда заявившаяся в самый разгар занятия хозяйка поместья потребовала у учителя объяснений, почему Вилли до сих пор делает непонимающий вид, когда она пытается разговорить его, и делает глупые ошибки в произношении. Прежде чем ответить, старик поклонился, перевел сочувствующий взгляд на своего хитрого ученика и убедительным тоном стал настаивать на том, что Вилли гораздо быстрее учится, чем это может казаться.

— Неужели? — разозлилась разгневанная женщина, сделав шаг навстречу старику. Ее черные брови угрожающе сдвинулись, а лоб нахмурился. Она была похожа на хищницу, готовую к прыжку. — Ты хочешь сказать, он меня обманывает? Или ты просто не способен его научить?

Старик пробормотал что-то еще в защиту парня, а в следующее мгновение, к возмущению хозяйки, зависшему в воздухе, прибавился звук увесистой смачной пощечины. Только получил ее вовсе не нерадивый ученик, намеренно скрывший свои успехи, а ни в чем не повинный старец. Ахнув от неожиданности, старик ненароком попятился назад, запнулся в полах широкой одежды и, не удержав равновесие, рухнул на покрытый мягким ковром пол. Его старые дряхлые ноги подкосились, а высокая трость, на которую он все это время опирался, отлетела в сторону.

— Госпожа, что Вы делаете?! — от неожиданности воскликнул Вилли, бросившись на подмогу к старику.

Тот громко закашлялся, схватившись за сердце, а его грудная клетка заходила ходуном. В уголках бледно-голубых глаз скопилась соленая влага, отчего он завыл, как бродячий пес.

— Госпожа, как Вы можете так поступать?! — не унимался Вилли, потянувшийся вслед за тростью. Положив ее рядом со стариком, он приобнял его за плечи, пытаясь успокоить. Тот беспомощно всхлипывал, а на его морщинистую руку капали прозрачные слезы.

Тонкие губы женщины исказила недобрая улыбка.

— Так, значит, ты меня все-таки понимаешь! — зловеще заключила она. — Выходит, ты врешь, не так ли?

Вилли на мгновение умолк, ощутив, как щеки заливает румянцем. Его обман обошелся наказанием для ни в чем не повинного человека, по собственному желанию защитившему его от этих ужасных людей. Стиснув зубы, парень помог подняться старику на ноги. Тот, сгорбив спину, уцепился мертвой хваткой за трость и попятился назад. Вилли отлично знал, каково это — получать наказание ни за что. Белоснежная борода учителя смягчила удар, однако это никоим образом не оправдывало обмана юноши. Единственный человек в поместье, относившийся к Вилли по-человечески, пострадал по его вине.

— Так ты еще и врешь! — рявкнула женщина, сверкнув глазами. — Бесстыжий! Это тебе с рук не сойдет. Ты получишь пять ударов плетью за свое вранье. На двор его!

По ее требованию тут же явился крепкий слуга, готовый выполнить приказ.

— Чтобы все видели!

Виллем и опомниться не успел, как его схватили за шиворот и поволокли прочь из дома.

— Отпустите меня! — напрасно кричал он. — Вы — бессердечные варвары!

В тот день его и правда высекли в присутствии остальной прислуги. Под взором бесчисленного количества глаз Вилли дождался заключительного, пятого удара плетью и рухнул на землю, дав волю слезам. Никто не приблизился к нему, не разделил с ним его беду.

— Проклятые варвары! — не боясь, что его услышат, зашипел юноша, шмыгая носом. — Как же я вас ненавижу!

Спина горела от полученных ударов. На этом его занятия языку закончились, о чем вскоре стало известно всем обитателям дома.

Спустя несколько дней Виллем вновь столкнулся со старым учителем в одном из коридоров поместья. Вопреки ожиданию, тот молча кивнул юноше, пробурчал что-то нечленораздельное и удалился в ближайшую комнату, скрывшись за дверью. Напрасно Вилли стоял еще несколько минут за ней, надеясь, что старик все-таки выйдет к нему и тогда Вилли сможет извиниться перед ним за свое упрямство. Старик будто бы не желал с ним разговаривать, а может быть, просто был по уши занят своими делами — Вилли так этого и не понял.

На этом неприятности для парня не закончились. Из всех жителей поместья особенно Вилли чувствовал себя в опасности, оставаясь наедине с хозяином. Этот мужчина наводил на него настоящий страх, особенно в те моменты, когда пристально следил за парнем, пока тот оттирает очередное пятно на полу просторной гостиной либо ищет потерянную госпожой катушку ниток, закатившуюся бог знает куда. Как и многие в этом доме, мужчина был немногословен и оттого казался Вилли еще более таинственным. А однажды он и вовсе молча указал юноше на пол рядом со своим высоким креслом, пока изучал какие-то бумаги, и Вилли пришлось подчиниться, дабы не разгневать его. Теплая мужская рука по-собственнически опустилась на взлохмаченную макушку юноши, и с пару минут не спеша его длинные пальцы перебирали отросшие мягкие пряди. Почувствовав перемещение пальцев с волос на оголенную шею, Вилли инстинктивно дернулся в испуге. Подобные прикосновения вызывали страх и безумное смущение. Он не понимал их природу, что тем самым хозяин пытается сказать ему.

«Зачем он велел мне сидеть здесь перед ним, словно собака? — испугался Вилли, ощущая, как его кожа покрывается холодными мурашками. — Может, ему просто нравится видеть меня таким?»

Он решился спросить, не угодно ли чего-нибудь господину. Все-таки старания учителя не прошли даром, и Вилли уже было бессмысленно скрывать: он неплохо понимал чужую речь.

Прежде чем ответить, мужчина довольно улыбнулся, осторожно погладил выступающие ключицы юноши, дотронулся до оголившегося плеча и снова запустил руку во взлохмаченные волосы. Старенькая потрепанная рубашка, которую Вилли носил в этом доме, местами поеденная молью, была явно велика ему и оттого то и дело съезжала куда-то в сторону. Виллему показалось, будто бы ему пытаются дать такой-то намек. Он заметно напрягся, ожидая ответа, а на лбу выступил неприятный холодный пот.

— Нет, ничего не нужно, — ответил после затянувшейся паузы хозяин, не прекращающий свои неясные ласки. — Пока не нужно.

Последняя уточняющая фраза прозвучала особенно таинственно и немного зловеще. Вилли стало противно и страшно одновременно. У него появилось предположение, о чем именно ему намекают, однако часть его до последнего отказывалась в это верить.

«Этого просто не может быть, — уверял себя парень. — Мне показалось!»

Сомнения юноши были ясны: у этого человека есть жена, с которой он регулярно уединяется в спальне, двое маленьких детей. Ему определенно не нужен неумелый мальчишка, толком ни на что не способный. Недобрые прикосновения восточного варвара вызвали в Вилли знакомые скользкие ощущения, подобные тем, что он испытывал, будучи в восточном шатре еще в статусе пленника. До чего же противно и мерзко ощущать себя вещью в чужих руках! И не менее страшно ею быть.

Между тем мужчина бесшумно выдохнул, бросил бумаги, которые держал в одной руке, на рядом стоящий столик и наконец убрал руку с головы Виллема.

— Ступай. Я должен остаться один, — тон его голоса прозвучал немного загадочно и прохладно.

— Да, господин, — вымолвил Вилли от растерянности и, воспользовавшись случаем, незамедлительно покинул гостиную.

Спрятавшись в их с близнецами комнате, он беспомощно скользнул по двери на пол, где наконец смог дать волю накопившимся за эти несколько минут эмоциям. Слезы сами собой брызнули из глаз, и Вилли беспомощно обхватил колени руками. Он всеми силами старался уверить себя в том, что ошибается, однако недвусмысленность прикосновений и интонация голоса хозяина убеждали его в страшных догадках.

«Если этот грязный восточный варвар снова попробует дотронуться до меня, я… я… — Вилли встряхнул головой, пытаясь успокоиться. — Нет, нет. Я не должен. Я обещал себе жить!»

На цыпочках приблизившись к своей кровати, он бесшумно разделся, стараясь не разбудить мирно спящих близнецов, и наконец юркнул под одеяло. Кожа будто бы все еще помнила ощущения от хозяйских прикосновений, и Вилли от злости стиснул зубы. Он еще не раз пожалеет о том, что оказался здесь.

***

За то короткое время, проведенное в богатом поместье восточной пары, Виллем уяснил для себя однозначную суть. Как бы он ни старался убедить хозяев в обратном, они всегда будут на стороне других обитателей дома, но только не его. Парень пришел к выводу, что, вероятнее всего, причиной тому стало его происхождение. С давних времен восточные и западные земли не ладили между собой. Набеги на Запад Восток совершал долгое время, и одному только Богу было известно, изменится ли это вообще.

«Почему они порабощают нас, а не наоборот?» — задумывался Вилли, потирая истерзанные плечи после очередной трепки, устроенной ему за мелкие провинности. Мысль о рабстве была ему ненавистна, и он постарался выбросить свои рассуждения из головы. «Где бы ты ни родился, чувствовать себя бесправной вещью не пожелаешь никому», — решил он в итоге.