1.5 (1/2)

Кочи располагался на отдельном небольшом полуострове, омываемый с трех сторон Синим морем. Сюда свозился весь живой товар со множества захваченных земель. Заключительные дни пути показались Виллему особенно невыносимыми. Усталый и измученный последними событиями, он потерял счет проведенным в море дням. Сколько их было всего: три, четыре, неделя? Впрочем, это не имело никакого значения. Время будто бы перестало для него существовать.

В порт Кочи судно прибыло ранним утром. Здесь пленников встретили трое угрюмого вида восточных мужчин. Им предстояло сопровождать товар до самого невольничьего рынка, а затем заняться непосредственной продажей.

Окинув усталым взглядом темный трюм, к которому так и не успел привыкнуть, Виллем впервые за все время плена ощутил глубоко в груди необъяснимое для себя облегчение. Будущее было размыто. Что ждало юношу за тяжелыми дверями трюма, можно было только догадываться.

За время своего страшного путешествия он перекинулся со своими товарищами по несчастью всего несколькими десятками слов. Обсуждать их плачевную судьбу лишний раз не хотелось. Многие пленники, по большей части юные девушки, пребывали в бесконечном унынии. На их красивых лицах застыла неизгладимая печаль и ужасная тоска по дому. Вилли не понимал, есть ли какой-то смысл в их постоянных обсуждениях своего незавидного положения. Зачем и без того усугублять ситуацию бесполезными разговорами, если побег с корабля невозможен? Он старался не тратить последние силы на ненужную болтовню. Самые трудные времена были еще впереди.

Получив приказ спуститься с огромного корабля на сушу, юноша бросил задумчивый взгляд на оставшиеся за спиной высокие мачты. Белоснежные паруса, колыхающиеся от легкого знойного ветра, притягивали внимание. Ослепительная чарующая красота парусов и широкой палубы завораживала. Огромное судно казалось сказочным и вызывало восхищение. В родном Гримроуде, оставшемся далеко позади, торговые суда, на которых западные торговцы плавали на территории Южного государства, были гораздо скромнее этого. Этот же корабль, огромный и величественный, будто бы сошел со страниц красивой увлекательной сказки. Вот только привез он своих путников отнюдь не в сказочные места, а в страшную неизвестность под названием рабство.

— Не стойте! Вперед!

Грозный мужской голос с ужасным акцентом заставил Виллема вернуться в суровую реальность. Вместе с другими рабами его посадили в одну из широких повозок, предварительно завязав руки перед собой жесткой веревкой, и тронулись в путь.

Через пару часов пленники впервые увидели Кочи во всей его красе. Попади сюда Вилли при других обстоятельствах, он скорее всего поразился бы красоте и впечатляющему масштабу широкого рынка. Территория его была огромной. Перед глазами парня предстало бесчисленное множество расписных шатров, в которых готовили к продаже будущий товар.

— Следуй сюда! — грубая собственническая хватка за плечо заставила Вилли вздрогнуть от неожиданности.

Его завели в отведенный им шатер, кратко объяснили правила поведения и стали приводить в порядок. За время, проведенное в пути, Виллем худо-бедно запомнил несколько фраз, частенько произносимых его сопровождающими, в основном требующие повиновения. Двое из сопровождающих пленников продавцов общались с ними на ломаном западном. Виллем уже знал, что их будут учить восточному языку. Так что хочется ему или нет, а разговаривать на родном языке ему, вероятнее всего, скоро не придется.

Когда подошла очередь Вилли привести себя в порядок, он нехотя сбросил с плеч скрывающую его худобу рубашку, отчего мгновенно почувствовал себя неуютно. Любопытствующий взгляд восточного мужчины, принявшего на себя роль продавца, смутил парня еще больше, отчего он непроизвольно обхватил себя за плечи.

— Снимай все! — рявкнул недовольный мужчина, гордо подняв голову.

Пытаясь изо всех сил совладать с эмоциями, Вилли подчинился и послушно стянул брюки.

— Я сказал, снимай все! — рявкнул на несчастного мальчишку продавец.

— Я и снял… — пробормотал Вилли, искренне не понимая, чего от него хотят.

Брови незнакомца сдвинулись, а лоб нахмурился. Всего в несколько широких шагов он достиг непонимающего мальчика и ловким движением схватил висевший на шее Вилли крохотный крестик.

— Нет! Отдайте! — настойчиво выкрикнул тот, отталкивая чужую руку.

Крест был единственным оставшимся напоминанием о доме и символом веры, и он ни за что не хотел с ним расставаться.

— Это тебе уже не понадобится, — грубо ответил мужчина, все еще не выпуская крестика из рук.

— Он мне очень дорог! — возразил Вилли, предприняв еще одну попытку разжать чужие пальцы.

Хватка у восточных людей была необычайно крепка.

— Отпустите! — упрямо восклицал мальчик. — Отпустите же!

Изо всех сил он пытался справиться с рукой незнакомца, несмотря на явное несоответствие их сил.

В узких глазах мужчины мелькнули огоньки удивления. Несколько минут он молча смотрел на бунтующего пленника, а после многозначительно хмыкнул и разжал пальцы.

Вилли тут же дернулся в полуобороте, пряча крестик в кулаке и прижимая к себе. Ему во что бы то ни стало хотелось оставить его при себе, как напоминание о родных краях.

— Тебе все равно придется с ним расстаться, — сухо произнес мужчина, прежде чем протянул юноше гребень. — На, расчеши волосы, — и, поджав тонкие губы, сохраняя гордый вид, удалился в другую часть шатра.

«Никто не отнимет у меня мою веру! — упрямо решил Вилли, разжав наконец ладонь и бережно поглаживая крест указательным пальцем. — Это все, что у меня осталось!»

Следующие несколько часов были посвящены приданию ему и многим другим товарного вида. Кожу натерли маслом, благодаря чему она красиво блестела в лучах солнца.

К удивлению Вилли, ошейник на него так и не надели. Вероятно, это было сделано, чтобы потенциальные покупатели смогли получше рассмотреть его. Ощущение, что все пережитое им унижение до этой минуты ничто по сравнению с тем, что еще предстоит, никак не покидало его.

Получив приказ выстроиться в шеренгу, пленники заняли свои места на отведенном им участке рынка.

Вилли не знал, сколько времени они простояли в ожидании, пока улица заполнилась бесчисленным количеством приезжих. Рассматривать потенциальных покупателей пленным не разрешалось, а потому юноше приходилось смиренно опустить взгляд в землю. Тем не менее он слышал увлеченные разговоры проходящих мимо мужчин и женщин, с любопытством изучающих представленный товар.

Будучи сыном торговки, Виллем не раз бывал на городских рынках и в роли продавца, и в роли покупателя. Он прекрасно знал, как проходит продажа. Мать частенько делилась с ним своими успехами и неудачами в этом деле. Задача любого купца или торговца — выгодно и подороже продать свой товар. Виллем частенько видел, как гримроудские купцы продают горожанам крупы, мясо, рыбу, скот и лошадей. Однако видеть, чтобы вот так просто продавали людей, ему до этого никогда не приходилось, и потому сердце юного мальчишки сжималось еще от большей несправедливости. Ужасное место.

Однако здесь, в Кочи, это казалось обычным делом. Множество людей — мужчины и женщины в самых разнообразных нарядах: пестрых, ярких, сшитых из всевозможных непохожих одна на другую богатых тканей, — с важным видом и гордо поднятой головой в сопровождении своих слуг ходили между рядами с выставленными на продажу рабами, тщательно рассматривая их, выбирая себе новых. Покупатели были разного возраста: и молодые, и зрелые, и совсем старики. И каждый пришел сюда с определенной целью — купить себе лучшего из лучших.

Виллем чувствовал себя среди всей этой кутерьмы более чем отвратительно. Казалось бы, что может быть ужаснее и бесчеловечнее, чем продажа живых людей, словно коров и быков на рынке? Большего унижения в жизни ему еще не приходилось испытывать. Сердце ныло в груди от переживаемого ужаса и страха, а на глаза наворачивались слезы. Виллему казалось, внутри него растет огромная бездонная дыра. Ему всего пятнадцать. Еще бы жить и жить свободной и беззаботной жизнью, однако он здесь, в самом сердце работорговли. В уголках глаз скопились крохотные слезинки. Он держался изо всех сил, понимая, что слезами не разжалобить неподкупных восточных людей. Они не видят в нем человека, а потому не станут слушать. До ушей долетали восторженные обрывки фраз на чужом языке. Мальчик не знал, о чем именно говорят покупатели с продавцами, однако понимал, что последние явно расхваливают живой товар.

— Ул искиткеч!<span class="footnote" id="fn_38336630_0"></span> — долетел до Вилли ликующий голос одного из хозяев.

Он непроизвольно повернул голову в сторону, откуда раздавался голос. Перед глазами предстала чудовищная картина. Одну из девушек, что стояла среди женской половины «товара», вывели на показ подошедшим покупателям и теперь расхваливали во всеуслышание. Как и все остальные в шеренге, она была обнажена и теперь всячески пыталась сопротивляться, пока чужие руки бесцеремонно ее щупали во всех местах.

Прежде чем к Вилли подошел один из его сопровождающих и угрожающе зашипел, парню удалось лицезреть весь стыд и испуг бедной девушки. А самое отвратительное было то, что она оказалась его землячкой. И хотя имя ее от страха вылетело из головы, лицо все еще казалось знакомым.

Молодая девчонка, лет семнадцати-восемнадцати от роду, не сдержала эмоции и разревелась прямо на глазах всей толпы любопытных зевак. Стоящий подле нее высокий мужчина в богатых одеждах и с крючковатым носом недовольно покачал головой, что-то проворчав на незнакомом языке.

— Хәзер үк Тура!<span class="footnote" id="fn_38336630_1"></span> — прозвучал за спиной Виллема угрожающий голос одного из новоиспеченных хозяев. — Күзләр идәнгә!<span class="footnote" id="fn_38336630_2"></span>

А через мгновение юноша ощутил легкий шлепок по выпирающим лопаткам и едва не ахнул от неожиданности.

— Еще раз поднимешь голову без разрешения, получишь десять ударов плетью вечером! — раздавшийся над ухом омерзительный шепот на ломаном западном заставил Вилли подчиниться.

В следующий раз, когда он поднял голову, кричащей и плачущей землячки уже не было. Зато перед глазами парня предстал его продавец, с довольной улыбкой пересчитывающий полученные за несчастную золотые.

В тот день на Виллема покупателя не нашлось. Рынок опустел уже к вечеру. Усталые и буквально валившиеся с ног земляки парня были отправлены в общий шатер на ночь. Завтра им предстоял еще один не менее сложный день. И таких дней впереди еще много.

***

Чем больше дней проводил он в неволе, тем все невыносимее становилось Вилли. Он наблюдал, как понемногу редеют ряды его соотечественников, покупаемых один за другим. Пару раз некие богато одетые господа, посетившие рынок, выделили его среди представленных невольников, однако продажа не состоялась. Хозяева просили за него слишком высокую цену.

— Но он такой хилый! — долетело до ушей юноши, пока одна из покупательниц спорила с продавцом о его цене. — Что он может? Мне нужен крепкий раб для черной работы. Этот же сгодится для выполнения мелких поручений.

Она бросила в сторону Вилли леденящий оценивающий взгляд и тут же вернулась к разговору.

— Вы его недооцениваете, госпожа! — с издевкой в голосе возражал продавец. — Цена вполне оправдана. Я готов уступить пару десятков золотых, но не больше.

Женщина в ответ лишь недовольно фыркнула и, не желая спорить, удалилась восвояси.

Даже со смиренно опущенной головой Вилли нутром чуял недовольство и злость своих хозяев. Им интересуется уже третий покупатель, однако сделка все время срывается. Сколько еще должно пройти времени, чтобы его мучения наконец закончились?

Спина затекла от постоянной необходимости стоять смирно, а ноги гудели. Он не привык часами стоять под знойным солнцем, не имея возможности толком шевелиться. Вдобавок его мучила страшная жажда на протяжении уже длительного времени, однако попросить воды он не решался.

Вероятно, он выглядит со стороны изрядно измученным. Последний раз ему позволили поесть только рано утром перед началом продаж, а день между тем близился к вечеру. Маленький крестик, покоящийся на груди парня, словно крохотная надежда на мало-мальски светлое будущее, блестел в лучах солнца. Голову напекло, а кожу больно обжигало, однако Вилли мысленно упрашивал самого себя держаться. Стоило его сурового вида продавцу отойти в другой конец шеренги, парень, еле шевеля губами, читал про себя молитву. Ему снова вспомнилась мать.