1.4 (2/2)

Наскоро облизнув губы, Виллем осмотрелся по сторонам. Восточных воинов не было видно поблизости. Полный решимости добраться до дома в надежде найти мать там, Виллем поднялся на ноги и как можно скорее поспешил к дому. Ему оставалось идти совсем недолго. Только бы успеть!

Вдруг позади раздался топот копыт, а за ним и крик на незнакомом вражеском языке. Ускорив шаг, юноша изо всех сил старался переставлять ноги быстрее. Дойти до дома ему не удалось. Резкая и ловкая хватка за взъерошенные волосы вынудила Виллема остановиться, а прислоненное к шее острое лезвие кинжала — замереть в немом испуге.

Воин, схвативший его, будто бы вырос из-под земли. Не менее резкий и неласковый рывок заставил юношу задрать голову выше, встречаясь взглядом с другим подъехавшим к нему на коне воином. Только сейчас Виллем понял, что их было двое: один удерживал юношу в стальных объятиях, другой, предварительно дав указание своему товарищу убрать нож, ухватил Виллема за острый подбородок.

С несколько минут они с интересом рассматривали своего пленника.

— Матур Көчек! Анысы да үзең белән!<span class="footnote" id="fn_38137387_0"></span> — наконец скомандовал один из них другому, а в следующее мгновение Виллем ощутил, как ноги отрываются от земли.

Его усадили на лошадь, завели руки за спину и приказали не сопротивляться.

— Кайтабыз! Әсирләр җитәрлек!<span class="footnote" id="fn_38137387_1"></span> — скомандовал вражеский голос.

Виллем не мог поверить всему произошедшему. Он резко дернулся, выкрикивая ругательства, однако тут же получил звонкий удар по лицу от подъехавшего с другой стороны воина.

— Авызыңны яп!<span class="footnote" id="fn_38137387_2"></span> — чужое горячее дыхание, опалившее и без того разгоряченную кожу, вызвало массу неприятных ощущений, однако подействовало отрезвляюще.

Войска, развернув лошадей, набрав множество пленных, повернули к выходу из города. Испугавшись, Виллем не мог заставить себя пошевелиться. Неужели это происходит с ним? Его просто увезут в числе многих пленных, и Анна так и не узнает, что с ним?

Сердце Виллема билось как сумасшедшее. Этого просто не может быть!

Подул сильный ветер, донося до ушей юноши до боли знакомый голос. Он попытался развернуться, однако его попытка тут же была пресечена удерживающим его воином. В отличие от остальных, его не посадили к другим пленникам в общую большую повозку, а везли верхом на лошади.

— Вилли! Вилли! — испуганный голос Анны, раздавшийся за спиной, заставил юношу встрепенуться. Он предпринял еще одну попытку обернуться и, вероятнее всего, в последний раз увидеть ее.

— Тартышма!<span class="footnote" id="fn_38137387_3"></span> — зашипел удерживающий его мужчина. — Югыйсә, эт кебек кисәм!<span class="footnote" id="fn_38137387_4"></span>

— Это моя мама! — воскликнул Виллем, забыв, что, скорее всего, незнакомец не поймет его слова.

Они удалялись все больше и больше. Виллем не знал, что ждет его впереди, и оттого ему становилось еще страшнее. Что с ним намерены делать? Он никогда не думал, что может стать пленником вражеского государства, насильно увезенным из родных земель. Однако окружающая его обстановка подтверждала заполонившие голову мысли, а сердце болезненно сжималось от страха. Страх неизвестности навис над парнем, словно огромная грозовая туча перед дождем.

— Вилли! Вилли! — без устали кричала оставшаяся позади женщина. — Стойте! Только не мой сын!

Она бежала за удаляющимся войском еще несколько минут, пока окончательно не выбилась из сил и не упала неподалеку от разбитых городских ворот. Не в силах подняться с колен, она вся сжалась в комок, беспомощно обхватив себя руками. Из горла вырвался пронзительный, разрезающий воздух, словно острый кинжал, вопль. Пшеничные волосы растрепались, часть их облепила распухшее от слез лицо. Такого оглушительного и отчаянного крика Гримроуд не слышал никогда. Грудная клетка рыдающей Анны будто бы разрывалась от отчаяния. Сердце мучительно ныло от тоски и страха за сына. Не в силах остановиться, она рыдала не переставая, пока, наконец сорвав голос, не закашлялась от бессилия.

***

Виллем не знал, сколько времени они уже пробыли в пути. Гримроуд остался далеко позади. Они проехали разбитый в пух и в прах Хелидор, затем пару мелких деревень. Юноша с немым ужасом в глазах смотрел на некогда процветающие соседние земли и с ужасом осознавал всю незавидность своего положения. Он все еще был на лошади, в отличие от остальных своих товарищей по несчастью.

Руки затекли. Они были связаны за спиной толстой жесткой веревкой. Сидевший позади парня крепкий восточный мужчина одной рукой придерживал своего пленника, прижимая к себе, второй держался за поводья.

Сидеть в седле так долго с непривычки было тяжело. Спина затекла, руками пошевелить было почти невозможно. А кроме того, цепкая хватка восточного воина вызывала не самые приятные ощущения в молодом теле. Наблюдая, с какими неподкупными и серьезными лицами двигаются восточные люди, Виллем долго прокручивал в голове мысль, может ли он осмелиться попросить хотя бы небольшого проявления снисхождения с их стороны.

— Можно мне слезть? — попросил юноша своего сопровождающего, обернувшись к нему. — Очень неудобно. Пожалуйста.

Речь его, вероятно, была непонятна восточному человеку, и чтобы хоть как-то объяснить желаемое, Виллем попробовал пошевелить руками и размять плечи. Судя по всему, удерживающему его воину это не понравилось, и тот, гаркнув что-то невнятное, потянул поводья на себя, а после что-то выкрикнул своим соплеменникам.

Войско остановилось, а через некоторое время сильные мужские руки, все в мозолях и пыли от долгой езды, насильно стянули Виллема с седла.

— Куда вы меня тащите? — воскликнул он, испуганно озираясь по сторонам.

Однако ответа ожидать не стоило. Меньше чем через минуту дверцы небольшой повозки с ехавшими в ней пленниками раскрылись, и юношу бросили к ним, словно мешок картошки. Боль от приземления мгновенно распространились по всему телу, а язвительный смех за спиной только подтвердил опасения Вилли. Церемониться с ним не намерены. Ни с ним, ни с кем бы то ни было из остальных пленников. Они были не более чем трофеем, захваченным в битве. Живыми игрушками своих похитителей, и обращаться с ними будут соответствующим образом. И тем не менее юношеское упрямство, все еще живущее в Виллеме, дало о себе знать. Он почти и забыл, где находится и с кем. Буквально на минуту.

— Да как вы… — в возмущении рявкнул он, с трудом поднимаясь на подкашивающихся ногах. Со связанными за спиной руками сделать это получилось труднее, чем казалось на первый взгляд. — Вы думаете, что мы животные?!

Остальные пленники, наблюдая за ним с сочувствующими взглядами, не посмели присоединиться к этому мимолетному юношескому бунту.

Кто-то по ту сторону повозки безо всякого сожаления плеснул Виллему в лицо холодной воды.

— Авызыңны яп!<span class="footnote" id="fn_38137387_5"></span> — раздался рассерженный мужской голос.

Холодная вода подействовала отрезвляюще. Виллем лишь безмолвно ахнул от неожиданности, едва не рухнув. Раздавшийся за спиной смех восточного войска оставил в душе еще больший осадок, чем брызнувшая в лицо холодная вода. Им плевать на его желания. Он всего лишь пленник, маленькая птичка в когтистых лапах разъяренных хищников, готовых разорвать его в любую минуту.

«А чего я ожидал?» — с досадой выдохнул Виллем, опуская голову. К захваченному в плен жителю вражеских для Востока земель, отношение к нему, как и к другим его товарищам, было соответствующее.

Возможно, ему следовало вести себя скромнее и тише, иначе он рискует расстаться с жизнью быстрее, чем ожидает. Облизнув губы, юноша встряхнул головой.

Вода. Вкус чистой родниковой воды на губах, словно спасительный источник жизни, пробудил в нем последние воспоминания. Родной Гримроуд. Веселая и беззаботная жизнь городского мальчишки. Свободного и вольного самому решать, что и когда ему делать. Видимо, теперь ему предстояло об этом забыть. Возможно, он только сейчас осознал, что произошло. Вот он — еще несколько часов назад совершенно свободный и принадлежащий себе самому, зеленый пятнадцатилетний мальчишка, — теперь находится в руках вражеского народа, и эти полудикие варвары намерены сделать с ним все, что только пожелают. А если он только пикнуть посмеет, ему быстро подскажут, где теперь его место.

Думать об этом было страшно. Виллем почувствовал, как грудь в который раз за день потихоньку разрывает от страха неизвестности. Он окинул взглядом присутствующих. Здесь было человек пятнадцать из Гримроуда. Несколько молодых девушек и женщин. В другом углу повозки на холодном полу, смиренно склонив головы, сидели шестеро молодых мужчин. Все они были связаны волосяными веревками и сидели так, словно боялись пошевелиться. На лицах у всех застыла печаль и тревога. Какая судьба была уготована им, одному Богу было известно.

К радости Виллема, среди всех этих лиц не было самого родного и дорогого ему — матери. Она осталась там, в разрушенном Гримроуде, за несколько тысяч километров от него. Стараясь отвлечься, Виллем перевел взгляд в сторону удаляющегося леса. Больше всего на свете ему хотелось увидеть сейчас мать. Упасть в ее объятия, как когда-то в детстве, вдыхая родной запах, зарыться лицом в густые пшеничные волосы и крепко обнять. Однако теперь это было недостижимой мечтой, которую он вынужден будет оставить навсегда.

«Я так мечтал вырваться из-под ее опеки, — с досадой подумал юноша, чувствуя, как в груди разрастается огромный ком скорби. — Вот и вырвался. Но какой ценой?»

Он мог попытаться сбежать, однако перелезть через дверцы их небольшой повозки, закрытые на замок, да еще и с завязанными за спиной руками, у него вряд ли получится. К тому же по всему периметру от повозки с пленниками ехали на конях угрюмого вида хорошо вооруженные восточные воины. Попробуй Виллем выбраться из их общей маленькой тюрьмы, далеко убежать ему не удастся. Кроме того, ему, вероятнее всего, перережут горло быстрее, чем он успеет сообразить, в какую сторону бежать.

Время шло. Путь продолжался, а усталые пленные с каждым часом сидели все тише, почти не переговариваясь между собой. Вилли ощутил голодную пустоту в желудке. Что ж, отныне о вкусных материнских ужинах ему придется забыть.

Впереди раздался призывной клич военнокомандующего, и все войско, включая повозку с вымотанными пленниками, остановилось. Напрягшись, Виллем терпеливо ожидал, что же будет дальше. Спустя несколько минут послышался приближающийся топот лошадиных копыт, и вскоре перед глазами пленных предстали три высокие мужские фигуры, вооруженные острыми кинжалами. Лица их были смуглы, а взгляды свирепы.

Спрыгнув с коней, они по-хозяйски зашли в повозку, с любопытством рассматривая многочисленных пленных. Виллем ненароком стал разглядывать своих похитителей. Те были высокими, смуглыми и узкоглазыми. С черными раскосыми глазами и выступающими скулами, они смотрели на прижимающихся к стенам повозки пленных, словно гордые орлы на маленьких безвольных пташек. За плечами у одного из них был огромный лук со стрелами, а на поясе ужасающе поблескивал острый кинжал.

С серьезными лицами, они не спеша расхаживали между запуганными пленниками, то и дело останавливались возле них, о чем-то громко переговариваясь между собой. Один воин замер неподалеку от Виллема. Его внимание привлекла одна из девушек, совсем недавно сгорбившая спину, а теперь всячески оказывающая сопротивление при попытке мужчин получше рассмотреть ее.

— Не прикасайтесь ко мне! — кричала она, изворачиваясь от бесцеремонных намерений ухватить ее за горло. Двое мужчин, перебивая ее бесполезные крики, что-то настойчиво требовали у несчастной, заставляя взглянуть в глаза. К ожиданию многих, такое поведение было восточным захватчикам не по нраву. Очередная попытка девушки укусить одного из них за палец закончилась получением смачной пощечины, звук которой звонко рассек воздух. Шокированная случившимся, девушка еще раз попробовала вырваться, однако приставленное к ее шее лезвие острого как бритва кинжала мгновенно поубавило ее пыл. Замерев в испуге, она, словно рыба, выброшенная на сушу, хватала воздух ртом, распахнув глаза.

— Пожалуйста… — тихо слетало с ее побледневших губ.

Наблюдая эту картину, Виллем убедился, что неподчинения восточные люди не потерпят. Если он хочет добраться до места назначения живым и по возможности невредимым, ему придется закрыть рот и хотя бы изобразить покорность. В противном случае его просто прирежут как крольчонка и выбросят бездыханное тело где-нибудь по дороге в ближайший овраг.

Придвинувшись поближе к краю повозки, он с грустью в глазах взглянул в возвышавшееся над головой темнеющее небо. Совсем скоро в нем должны были зажечься первые звезды. Не отрывая взгляда от небесной глади, Виллем мысленно загадал одно-единственное желание — жить. Во что бы то ни стало. Он хотел жить. Пускай он проведет эту жизнь в неволе (иного варианта в сложившихся обстоятельствах он не видел), станет послушной игрушкой в чужих руках, но останется живым. Ведь ему всего пятнадцать, он еще такой юный! Такой юный! У него вся жизнь впереди. И он безумно хотел жить. Как никогда.

***

Последующие несколько дней в пути выдались особо тяжелыми. Чем больше Виллем наблюдал за восточными людьми, тем все больше убеждался в отсутствии сострадания у них. К своим пленным так точно. Иногда ему казалось, что восточные воины больше беспокоятся за своих собственных лошадей, нежели за пленных жителей ненавистного им Запада. Запаса овса и сена для лошадей у захватчиков всегда хватало, чего нельзя было сказать о пропитании для своих пленных.

Еды будущим невольникам давали мало, да и она не отличалась разнообразием. Те малые крохи, что ему перепадали, юноша заставлял себя проглотить, чтобы заполнить ноющий желудок хоть чем-то. Если кто-то из пленников отказывался от еды, того без выяснения причины наказывали. Наказания применяли также и к тем, кто не желал проявлять послушание и уважение.

Пару раз, забыв про наставления, Виллем позволил себе огрызнуться на одного из сопровождающих его воинов, из-за чего сразу же получил смачный удар по лицу, а после пять ударов плетью по спине. Такой сильной боли ему еще не приходилось испытывать. Еле сдерживая слезы, он, беспомощно хватаясь за высокий бугристый ствол прохладного дерева, отсчитал про себя пятый, заключительный удар, а затем обессиленно сполз вниз на холодную землю, плюхнувшись, как тряпичная кукла.

Белая нежная кожа, не привыкшая прежде к избиению, горела огнем. Виллем изо всех сил старался не думать о том, что, скорее всего, на ней остались красные глубокие полосы, которые будут сходить еще долгое время. И тем не менее, стоило приставленному к нему охраннику отойти, юноша изо всех сил вынудил себя подняться на дрожащих от боли ногах, утирая ладонью брызнувшие из глаз слезы. Они не сломят его. Что бы ни случилось, не сломят.

Восточные люди любили устраивать свои казни прилюдно. Так, чтобы все пленные напрягли свои немногочисленные извилины и запомнили следующее: они не более чем просто живой товар, который по прибытии в Кочи<span class="footnote" id="fn_38137387_6"></span> распродадут как горячие пирожки.

Виллем с опаской ждал окончания своего пути. Кочи — крупнейший город на восточном побережье, где располагался самый масштабный невольничий рынок в то время. Сюда свозили пленных отовсюду, а уже потом продавали в соседние города и страны. Он не понимал вражескую восточную речь, однако отлично слышал нечастые разговоры между пленниками. Те говорили, что скоро их мучения закончатся и все они будут проданы как рабы в соседние государства. Нередко Виллем был свидетелем того, как восточные мужчины рассматривают его с не меньшим интересом, чем молодых девушек и женщин. Чувствовать себя живым куском мяса было омерзительно. Но еще большее омерзение он испытал, когда однажды вечером перед сном один из его восточных похитителей безо всякого стеснения зашел в ту часть лагеря, где томились пленники, и бесцеремонно пытался стянуть с перепуганного парня одежду. Виллем отчаянно сопротивлялся, а после очередной звонкой пощечины понял, что те все равно добьются своего.

От заезжих южных купцов жители западных земель были наслышаны о цели такого детального осмотра пленных. Он был необходим, чтобы оценить как внешнюю привлекательность будущего товара, так и его работоспособность. Никто не захочет покупать слабых, невыносливых и не привлекательных внешне рабов. Немаловажную роль в этом вопросе играла цель, для которой те будут куплены. Будут ли они личными слугами кого-то из высшей знати, простыми работниками в богатом доме, либо им уготована судьба стать покорной игрушкой для плотских утех хозяина. В любом случае похитители Виллема желали оценить его во всей красе. Он был молод, красив и привлекателен. Хищные плотоядные взгляды, которые он порой ощущал на себе, это подтверждали. Но чувствовал себя он при этом отвратительно. А еще ему было страшно, потому что никогда нельзя было понять, что на уме у восточного войска.

Испытав сильную неприязнь и всю незавидность своего положения, Виллем еще долгое время помнил, как чужие мужские руки по-хозяйски разворачивали его в разные стороны, заставляли обнажиться, демонстрируя нежную кожу и природную худобу. Его осмотр сопровождался ехидными комментариями со стороны вражеских захватчиков, откровенным смехом и явным насмехательством над ним. Изо всех сил сжав зубы, юноша старался не думать о том, что с ним намерены делать. «То ли еще будет», — с досадой думал он, наскоро поправляя свою одежду, стоило его будущим продавцам наконец оставить его в покое.

Вилли уже был наслышан — в Кочи перед продажей ему еще не раз предстоит чувствовать себя униженным прилюдно, когда будущие покупатели потребуют снять с него всю одежду и станут внимательно рассматривать, словно курицу на базаре. И еще не раз ему придется чувствовать, как чужие властные руки будут касаться его светлой кожи, заставлять поднимать руки и ноги, выгибать спину, демонстрируя себя во всей красе. Он сознательно готовил себя к мысли, что все это скорее всего неизбежно, и никак не мог смириться с произошедшим. Отключить собственные чувства, похоронить их в себе, зарыть навечно и никому не показывать. Им плевать, что он чувствует.

И не приведи Господь, он посмеет препятствовать этому детальному осмотру. Тем же вечером после завершения продаж он непременно будет публично избит на глазах у других невольников, чтобы им впредь всем было неповадно. Чтобы больше и думать не смели о том, что у них есть какие-то права и желания. Отныне это все осталось в прошлой, свободной жизни. Жизни, которую вряд ли он сможет когда-нибудь вернуть себе.

***

Путь до Кочи предполагал путешествие на корабле. Проснувшись однажды ранним утром, Виллем с прискорбием признал, что наступает последний день его статуса пленника. Всего через несколько часов этот статус сменится статусом безвольного раба. Еле слышно, чтобы никого не спугнуть, он выбрался из широкой палатки, раскинувшейся по огромной территории восточной деревеньки, где остановилось лагерем войско. Солнце уже взошло, и теперь его свет разливался по внушительной территории лагеря. Сжав в кулаке крохотный нательный крестик, мальчик молился. Он мысленно просил о помощи. Кто откликнется на его мольбы, было неважно. Почему-то именно сейчас мысли его вернулись к Иным. Если бы он только мог с ними встретиться! Если бы это было возможно, он обязательно попросил бы помощи, но не для себя, а для родного города. Чтобы впредь Гримроуд не ведал более того недавнего ужаса, который пережил всего несколько дней назад.

Виллем не знал, стоит ли ему верить в существование потусторонних сил. Если они все-таки есть, то как ему помогут? Как смогут защитить его земляков от набегов восточных варваров? Пусть же эти набеги в конце концов прекратятся. Сердце сжималось от мысли, что пережитое им нашествие восточных земель далеко не последнее в жизни Гримроуда, и от того ему было еще больнее. А сколько еще измученных душ должно сгинуть в неволе, прежде чем весь этот кошмар закончится?

— Что со мной дальше будет? — прошептал он, смотря вдаль. Ответа на этот вопрос ему не мог дать никто.

Через час начали просыпаться обитатели лагеря. Виллема, как и многих его земляков, как следует отмыли, привели в порядок и хорошо накормили. Завтрак не лез в горло. Проглотив последнюю ложку пшенной каши, мальчик мысленно попрощался со свободой. Теперь сомнений не было никаких. Он — часть товара, подготавливаемого к продаже. Следы от полос на спине, к счастью его продавцов, зажили, и теперь его кожа была значительно лучше, нежели после избиения. Он должен был хорошо выглядеть. В противном случае кто его купит?

После завтрака начались сборы. Виллему было велено тщательно прополоскать рот, расчесать спутанные от горячего восточного воздуха волосы, накинуть на плечи тонкую белую рубашку, а на бедра хлопковые брюки. В таком виде ему предстояло добраться до Кочи. Там его кожу натрут маслом, чтобы она красиво блестела в лучах утреннего солнца, еще раз расчешут волосы, прикажут полностью обнажиться и занять свое место в бесконечной шеренге таких же готовых к продаже рабов, как и он сам. Ах да, и, конечно, на него обязательно наденут ошейник, как подтверждение его унизительного положения. Он теперь не более чем просто вещь. Его можно легко продать, купить и вообще распоряжаться как душе угодно. Более он себе не принадлежал. Сейчас он находился в абсолютнейшей власти восточных варваров, о чем не забывал ни на минуту.

Покупатели будут ходить между заранее выстроенными шеренгами, рассматривая диковинный товар. Возможно, кто-то заинтересуется юным рабом и выкупит, заплатив за него хорошую сумму. Сколько должно пройти таких мучительных дней, когда ему предстоит в качестве товара стоять под лучами палящего солнца, одному Богу известно.

Называть крепкого телосложения восточного мужчину, сопровождающего живой товар к отведенному им месту на невольничьем рынке, господином язык не поворачивался. Виллему несколько раз пригрозили, что, если он посмеет учудить что-нибудь эдакое, он пожалеет, что вообще на свет родился, прежде, чем солнце скроется на закате дня. Послушно кивнув, Виллем с трудом сдержал рвотные позывы, когда высокий с орлиным носом и ясными черными глазами мужчина, бывший сейчас одним из его непосредственных хозяев, с мерзкой ухмылкой на лице приподнял парня за подбородок, заставляя взглянуть себе в глаза.

— Жаль, что тебя следует беречь для будущих хозяев, — на ломаном западном языке с досадой в голосе прошептал он на ухо напуганному парню. — Я бы с тобой как следует развлекся. Уж очень ты мне нравишься! Хотя, кто знает, может быть, мне стоит тебя выкупить для себя?

Юноша инстинктивно дернулся, сдерживая эмоции и подступившие к уголкам глаз слезы, в то время как мужчина по-хозяйски схватил парня за плечи и как следует встряхнул.

— Успокойся! — рявкнул он. — Скоро ты сможешь насладиться всеми прелестями своего положения, щеночек. Ох, за тебя заплатят много! — последняя фраза была произнесена с ужасным акцентом, однако Вилли понял смысл сказанного.

Вскоре Виллем увидел собственными глазами Синее море. То самое, о котором он частенько слушал истории на школьных уроках географии. Оно было очень большим, омывало восточные земли, часть южных и северных.

Пленников, которые были уже живым товаром, загнали на палубу большого корабля с белоснежными парусами и приказали спуститься всем вместе к трюму. Виллем молил Бога, чтобы перенести это путешествие как можно спокойнее. Он старался не думать о том, что его ждет по завершении кораблем своего пути. Мысли его вернулись к матери. В памяти тут же возникло ее лицо. Интересно, как она сейчас? С момента его похищения прошло не менее трех недель. Она, наверное, с ума сходит от мыслей, что ее единственного сына похитили. Виллем почувствовал, как из глаз вытекают две крохотные слезинки. Наскоро их смахнув, он постарался взять себя в руки. Слезами горю не поможешь. Единственная мысль, которая придавала ему сил в этот ужасный момент, — это то, что Анна осталась на свободе. Она лишилась сына, но осталась свободной. А вот Вилли уже не суждено похвастаться таким вольным положением. «Скоро все это закончится», — старался он успокоить сам себя. Может быть, ему повезет, и его купит какой-нибудь хороший человек? Нет, это вздор. С мыслью об этом юноша встряхнул отросшими волосами. Разве рабовладельцы могут быть хорошими? Разве можно назвать хорошим того, кто распоряжается чужой жизнью как своей собственностью? Кому бы ни достался Вилли в качестве раба, его статуса это никак не отменяет. Отныне жизнь его будет зависеть целиком и полностью от желания чужого человека. А что тому незнакомцу взбредет в голову, можно только догадываться.

Вздохнув, юноша прислонился спиной к холодной стене трюма и, закрыв глаза, послушно ждал своей судьбы. А яркий солнечный свет, что заливал корабельную палубу, уже через несколько часов покажется ему непроглядной тьмой.