Глава 7. Отличная работа (2/2)

— Да меня это не обижает, — ответил он наконец. — Я же не маленький мальчик и спокойно могу держаться весь день на одном завтраке, пока другие вместо работы чаи гоняют. Согласитесь, что есть сила, достоинство в том, чтобы отказать себе в лишнем стакане воды.

— Не сила, а слабость, если вы при ходьбе на пешеходов наталкиваетесь, — сказал Илья, почти не слукавив. — Нет повода для гордости в том, чтоб доводить себя до головной боли.

— Простите, — сказал мужчина с неловкой усмешкой. — Не рассчитал.

— Вы не доставили мне ни капли неудобств, — заверил его Илья без тени ответной улыбки. — Только прошу вас: если кто-нибудь когда-нибудь попытается вас заставить пренебрегать собой, игнорируйте его. Даже так: шлите его лесом. Не встречались вам такие?

Человек озадаченно помотал головой.

— Вот и хорошо. А то, что произошло с вами сейчас — это урок свыше. Запомните его. И берегите себя.

Илья помахал рукой и отступил, исчезая в толпе, словно в сумерках. Изумлённые глаза, чуть воспалённые, с мешковатыми веками, ещё пытались высмотреть его.

Илье же тем временем хотелось одного: домой. Медовый свет из окна лавчонки навеял на него тоску по уюту, по тесноте привычного уголка. Вдвойне приятно расслабить усталые мышцы в тепле пледа, когда тебя окружают милые сердцу вещицы. Втройне — когда рядом близкие... впрочем, что толку желать невозможного.

Он добрёл-таки до другой остановки — подальше от лемминга, чтоб не подпортить эффектное исчезновение. Дальше пришлось уступить изнывающим суставам. В ожидании троллейбуса Илья полез за проездным.

Минут пять он обыскивал карманы захолодевшими руками, а нагрудный даже попытался вывернуть. Только тогда вспомнил: вчерашний дождь, влажная куртка на батарее — проездной выложен на комод в прихожей, сохнет. Там он сейчас и валяется, бездельник.

Ну, что ж.

Видимо, придётся идти домой пешком. Причём идти быстро — торчать на улице в опасные поздние часы не улыбалось совершенно. Этого Илья избегал всеми силами.

Провода закачались, обещая скорое прибытие троллейбуса. Скорее под влиянием импульса, чем сознательно, Илья сунул руку в задний карман, куда ранее ссыпал сдачу за «Бонакву». Вынул всё содержимое.

На его ладони лежала мелочь, происхождения которой он не помнил — но то была ровнёхонько нужная для проезда сумма. Илья довольно хмыкнул и сжал кулак.

Подошёл троллейбус — сидячие места заполнены. Илья нашёл себе место на задней площадке, встал у окна. Привет, вечерние огни.

Гул мотора мешал собрать мысли воедино, они теснились в голове, толкаясь и сбивая друг друга. Спасти лемминга получилось, разобраться в подлинной причине — нет. Отчаяние, покорность, чувство бессмыслицы, отверженность другими — все эти явления, конечно, разрушительны для души, но всё же они — часть жизни.

Правда, в леммингах все ужасы оказывались доведены до крайности. Может, в ней-то всё дело, в нехватке чувства меры?

Ну хорошо. А нехватка откуда? Нет, вся соль точно не в видимых предпосылках, не в бытовых драмах — слишком они разные от случая к случаю. Допустим, во всех леммингах действительно есть нечто общее, тогда с этой точки зрения...

Троллейбус тряхнуло на повороте. Илья изо всех сил вцепился в поручень.

Круто. Теперь он сбился с мысли окончательно. Где же ты, кристальная ясность? Мигом являешься, когда нужно тащить леммингов, но ведь в остальное время тоже необходима!

Вдруг Илья осознал, насколько же устал за этот день. Странно, ведь он бродил по запланированному маршруту, неплохо перекусил и даже не попал под морось, как вчера. Одна проблема: не выходит до конца разобраться в собственной работе, но развернуть очередного лемминга это не помешало. Потом, вон, написал парочку отчётов — закачаешься. Всё шло гладко, лучше не бывает. Хищники, похоже, затаились — до сих пор не слышно о новых происшествиях. И всё равно вместо покоя, удовлетворения он с удивлением обнаружил в душе скорбь.

С детства привычная, как незаживающий заусенец. Неутолимая, как голод пленника по свежему ветру — воздух темницы удушлив. Так ведь полгода назад стены темницы растаяли на глазах. Поиск окончился. Почему тоска снова вернулась?

Илья всмотрелся в иссиня-чёрное небо за окном, но не ощутил в нём ни прохлады, ни свободы. Пыльное стекло показалось ему толще ладони.

Он-то думал, единение будет нерушимо. Вот и беспокоился за эту неделю о чём угодно, но не об открытой ему истине. Забыл о ней, не обращался к ней, сидел спиной к застеклённому лику. И вот её нет.

Ещё недавно всё наполнял голос тихой радости. Мир казался шкатулкой для живого сокровища. А теперь ключ от этой шкатулки словно завалился в один из карманов — в какую часть себя ни загляни, найти не получается.

Где ты, утешительная сила, поющая серебром незримая струна?

«Где Ты?»

Небо не разверзлось в ответ на зов, но постепенно Илья ощутил, как восстаёт и крепнет в нём надежда. Спустя лишь минуту он снова мог воспринимать и думать. И он... кажется, он догадался, что нужно сделать с отчётами, чтобы продвинуть исследование дальше. Да! Он соберёт все свои записи, черновики, рассмотрит их как бы издали, а там... там посмотрим!

Придётся повозиться не хуже, чем над курсовой в колледже. Но надо же что-то делать! Ради тех девятнадцати, ради тех, кто был до них, ради всех, у кого больше нет ни единого шанса сердцем ощутить незримое объятье и всех, кто в одночасье может потерять своих близких.

Сойдя на нужной остановке, Илья зашагал к дому, но не лампа и не одеяло теперь манили его, заставляя спешить...

***

...Утренние троллейбусы приезжали забитые — на ступеньку не влезешь. Толстый лемминг, с ног до головы лоснящийся, сердито притоптывал каблуком сапожка: уже второй вагон пришлось пропустить. Женщина. От меха несло пряным сиропом дешёвых восточных духов. Лапой она удерживала руку мальчишки лет пяти с рюкзачком за спиной. Ну, как удерживала — сжимала, дёргала, будто малец был в чём виноват.

— Опаздываем! — шипела она. — Надо было брать такси! Как это зачем, Матвей, и прекрати баловаться, это твои занятия, это вопрос жизни и смерти!.. Да что вы пристали ко мне, молодой человек! — начинала она урчать всякий раз, когда Илья пытался объяснить ей, что детский кружок никак не может быть связан с вопросами смерти.

Женщина избегала смотреть на Илью. Ворча на него, она делала вид, что высматривает транспорт, а свободную лапу прижимала то к груди, то к шее.

— Но послушайте... — попробовал Илья снова.

— Матвей, бегом! — рявкнул лемминг. С гулом приближался ещё один троллейбус. Расталкивая толпу, меховой шар рванулся навстречу. Подворачивались на бегу каблуки. Когда открылись двери, женщина вытолкнула вперёд сынишку, не обращая внимания на сходящих. Полезла следом...

Илья не успел. Он догадывался, к чему дело идёт: либо каблук подвернётся-таки, либо соскользнёт нога. Очередь помешала ему подобраться к леммингу вовремя, и тот упал. Замызганные ступени врезались в чистенькое брюхо.

Поднялся гам. Охали-ахали в очереди, не забывая протискиваться к остальным двум дверям. Возмущённо голосила упавшая: кляла общественный транспорт на чём свет стоит, а с ним и тех, кто предлагал помощь. Гудела клаксоном куцая маршрутка позади троллейбуса — просилась на остановку. Только мальчишка стоял молча, бледный, оцепеневший; казалось — смотрит на мать сверху вниз.

Илья выскользнул из толпы и кинулся подымать пострадавшую.

— Руки уберите! Это всё он, держите его, обокрасть меня вздумал! Это из-за него я упала! — завопила женщина-лемминг, полулёжа на ступенях. Лапу она безотрывно прижимала к горлу, к белой пушистой манишке. Может, ушибла, но казалось — удерживает что-то внутри, давит в себе некое чувство изо всех сил.

— Да я помочь пытаюсь! — возмутился Илья. Очередь нехорошо заволновалась.

Ему бы несдобровать, но в этот момент маршрутчик, отчаявшись пробиться к остановке, начал парковаться лишь бы как. Часть людей, толпившихся в ожидании, ринулась навстречу. Илья втиснулся в это течение, но у самой дверцы шагнул в сторону, чтобы вдоль бордюра быстренько двинуться к переходу.

Сердце дробно стучало, но вовсе не от поспешности. Почему женщина солгала? Что за хамство? Хоть бы его никто не успел запомнить. Пара столкновений с милицией — и о полевой работе придётся забыть надолго. Нет, всё-таки — ради чего леммингу лгать? Да ещё с таким упоением.

Перейдя на другую сторону улицы, он наконец замедлил шаг. Здесь начинался стихийный рынок всякой снеди. Теснота рядов укрыла Илью от тех, кто мог бы купиться на обвинения. Домохозяйки толкались у столов, спеша сделать утренние закупки, пахло творогом и копчёностями. До Ильи никому не было дела.

На ходу он попытался представить себе реального грызуна, малого жителя тундры.

Вот лемминг целеустремлённо топочет по мхам и камешкам, пробираясь через ползучий кустарник. Вот некто ловит его рукой. Мгновенно жёлтые резцы впиваются в палец. Тельце трепыхается каждым мускулом, вывинчивается, спасаясь из хватки. Ради гибели спасаясь, ага. Мерзость — аж под ложечкой засосало... Короче, сегодняшняя добыча повела себя именно так.

Раньше подобное объяснение удовлетворило бы Илью. Не успокоило бы, конечно, но раздумывать дальше над такими очевидными вещами он бы не стал. И так ясно: лемминг изо всех сил делает единственное, что умеет. Вся его страсть сосредоточена на желанном — на обрыве. Такое уж существо.

Однако сейчас Илья старался зацепиться за любую мелочь. Вдобавок, неудача здорово его взвинтила. Когда разносчик горячего за его спиной выкрикнул «Коф-чай!», он вздрогнул, чуть не пустившись бегом.

Вот за что ему такой позор? Почему она солгала? Оклеветала при всём честном народе незнакомого человека. Без тени стыда. Только за то, что он указал ей на проблему. Можно понять, когда лемминг врёт сам себе — в конце концов, они все этим занима...

Минуточку.

Илья споткнулся на полушаге и остановился, да так, что тележка с чаем едва не наехала ему на пятки. Ему стало жарко, несмотря на сырой ветерок, что гулял меж прилавков.

Ну конечно! Похоже, ответ всё время был на ладони!

Всё начинается с того, что лемминги принимаются обманывать себя. Эта женщина — она не очернить его пыталась, а искренне верила в свои подозрения. Вот бедняга-то! А он почти обиделся, будто лемминг куснул сознательно.

Или взять зверушку с сумочкой, другой неудачный случай. Тут ещё интереснее: обман, в котором она живёт, начат не ею, а её матерью. Значит, внешняя ложь тоже имеет значение. Не подобным ли образом действуют враги? Например, убедительно врут слабым, будто люди — чернь и добыча, после чего те сами маршируют в пасть пропасти. Что там этот тип, хищник, говорил об изнанке мира...

Хищники!

Рывком Илья обернулся на остановку по ту сторону дороги. Людный рынок, только что подсобивший ему, теперь стал помехой. Одно было ясно: троллейбус уехал.

Как опрометчиво! Надо было не только лемминга зацепить, но и по сторонам осмотреться. Вдруг чёрный человек затесался в толпу на остановке? Он-то запросто мог перехватить инициативу, раз уж лемминг прямо на глазах помчался в ловушку.

Это раньше можно было успокаивать себя надеждой: ещё повезёт упущенному зверьку, ещё протянет он какое-то время. Теперь любой — потенциальный смертник, и никто не знает, каковы границы у власти хищников над грызунами. Может, их вовсе нет, границ этих.

Илья почти бегом пересёк дорогу, но остановка была уже пуста...

...Титарев оторвался от чтения отчётов и поднял голову:

— Отличная работа, друг мой. Значительно детальнее обычного. Хотя не могу не отметить — прискорбно, что ты без работы не остаёшься. Не так ли?