Глава 2. Особенный (1/2)

— Мо-ло-ко! — загудели за окном. — Мо-ло-ко!

Солнце пробивалось через неплотно задёрнутую штору, превратив её вылинявший тон в цвет песочного печенья. Луч вырисовал на стене трепещущий узор.

— Тво-рог!

Это означало, что весна окончательно вступила в права. Зимой фермеры, называемые по старинке колхозниками, не приезжали. Илья любил просыпаться под этот звук, когда был маленьким — воображал, что его будит полковая труба, словно рождённого для подвигов рыцаря.

Тут же прибавились далёкий зуд дрели и исковерканная плохим радиоприёмником попса. Что ж, зато этот шум означал, что все вокруг проснулись и берутся за работу. А значит, пора и ему. Разлёживаться нечего, не то вскоре явится едкое чувство, будто он зря ест свой хлеб.

Впихнув в себя кое-как полкастрюльки липкой овсянки, которую не спасало даже несколько ложек сахара, Илья привёл себя в порядок у зеркала в полутёмном коридоре, накинул куртку и вышел. Как обычно, он понятия не имел, куда именно забредёт сегодня. Пока он собирался, солнце затуманилось, а спустя полчаса погода начала портиться. Для него самого это мало что значило. Но вот людей на улице станет меньше, если пойдёт дождь… а вот он уже и накрапывает. Куда бы сегодня податься, где же посреди рабочего дня есть скопления народу?

Илья завернул на рынок стройматериалов. Просторное, всегда оживлённое место, где на самом деле торговали почти всем. Хозяйственная дребедень, стихийные столики, бабушки с зеленью у ворот, ящики фруктов из багажника — жители окрестных домов приходили сюда по любой нужде. Продавцы то и дело перекидывались парой фраз, в чьей-нибудь палатке собирались выпить чаю, а вот и старичок с тележкой закусок подкатил. Из лавки фурнитуры доносились звуки русского рока: там приторговывали музыкой. Раскладка пиратских дисков, закрытая от мороси плёнкой, ютилась у порога. «И ваши слёзы в тишине, святая боль о прошлом дне — всё отражается во мне, в сердце моём», — пела колонка. «Будто про меня написано», — довольно отметил Илья.

Ему нравилось проходить через это место. Ненадолго растворяться в толпе, ощутив себя её частью. Здесь, кстати, он ещё ни разу не встречал леммингов. Илья был уверен: это оттого, что все тут заняты делом, да ещё сердечными беседами за стаканчиком горячего напитка. Рынок казался ему уютным местом, полным дружелюбных и услужливых людей. То, что торговцев может больше заботить прибыль, чем посиделки, а чай пьют лишь ради согрева, ему в мысли не приходило.

Илья давно размышлял о том, что все проблемы леммингов пропадут, лишь только они перестанут слишком задумываться о себе, о самооценке, и загрузят голову более важными заботами. Более реальными и значимыми вещами. Той же работой, например.

Он думал об этом и в тот момент, когда вынырнул из базарного шума через проход между ларьками — и увидел лемминга.

Зверёк сидел на скамейке небольшой аллеи и, кажется, не делал ничего опасного. Глазки его, похожие на пластиковые бусины, немигающе смотрели в одну точку. Зато уши и усики тревожно подрагивали, чуткие ко всему происходящему, напряжённые до самых кончиков шерсти.

Только по дамской сумке, которую обеими лапками прижимало к животу существо, Илья понял, что перед ним девушка или женщина. Ибо чем больше человек превращался в лемминга, тем однообразнее становился. Людей Илья различал прекрасно, подмечая мелочи. Леммингов — нет. Если в его предыдущем подопечном хотя бы по манерам, походке, отдельным очертаниям угадывался мужчина средних лет, то сейчас перед ним сидело нечто, лишённое признаков человека.

Он неуверенно шагнул вперёд. Остановился. Чуткие усики вздрогнули, но взгляд грызуна оставался немигающим. Можно продолжать, понял Илья. Осторожно, словно охотник, он подобрался к скамейке. Присел на край.

— О чём же ты думаешь? — вырвалось у него с болью. Искренность. Она позволяла ему добиться того, чего не дали бы никакие приёмы из книг об эффективном общении. Но на этот раз лемминг не реагировал.

— Всё очень плохо, да? — он старался унять дрожь в голосе и говорить как можно мягче. — Не чувствуешь ни тепла, ни радости… Ни любви…

— Любви нет, — буркнул зверь.

— Или ты её не чувствуешь, — настойчиво повторил Илья.

— Любви нет! — упрямо сказал лемминг. Его затрясло то ли смешком, то ли всхлипыванием. — Близкие люди, тепло? Всё это сказки. Может, у кого-то и есть, но не у меня!

— Почему? — нужно, чтоб она продолжала. Пусть говорит что угодно, но не замолкает, не уходит мысленно прочь.

— А кто, по-твоему, должен быть самым близким человеком?

«Друзья, — стал перебирать мысленно Илья. — А, ну конечно, возлюб…»

— Мама, — веско произнесла девушка-лемминг.

У Ильи что-то ёкнуло внутри. «Нет, только не сейчас!» Он задышал, стараясь выровнять пульс. А она продолжала:

— Все эти ласковые и заботливые матери бывают только в книжках. В жизни дети только мешают взрослым. А я даже не ребёнок! И всё равно продолжаю сидеть у неё на шее. Не умею ни работать, ни друзей находить, ни по дому помочь своими кривыми руками! — она повертела лапами. — И так всю жизнь. Позорище. Я — позор для матери. Она каждый день это говорит, и она права. Любовь! Да за что меня любить!

— Жестоко… — ошеломлённо проговорил Илья. — Любят ведь не за что-то, это просто… Близость, что ли. Когда радуешься человеку лишь оттого, что он есть. Вот я тебя не знаю, но рад, что встретил, — попытался он перевести разговор.

Лемминг дёрнул ушами и резко стиснул сумку. Илья продолжал:

— Потому что вижу людей хорошими, даже если они выглядят, как… В общем, грустно выглядят. И вообще, если тебя никто не любит, полюби себя ты. Позволь себе радоваться, а? — На руку Ильи с дерева упала капля. Он вытянул ладонь вперёд, повертел. — Смотри, как играет. Это красиво. Всё вокруг такое красивое и живое, — баюкал он девушку-лемминга, украдкой наблюдая, как её глаза становятся чуть прозрачнее и человечнее, — и оно для тебя, нужно только открыться этому и ощутить…

— Не для меня, — резанул ответ. Лемминг отшатнулся и обхватил себя лапками, словно кутаясь в мохнатую шкуру покрепче, чтоб не распахнулась. — Для кого угодно, но не для меня. Я уже давно ничего не чувствую, живу, как за стеклом. Позволить себе радоваться? Хотелось бы, но я такого права не имею!

— Но почему? Разве ты в чём-то так сильно виновна?

— В том, что родилась, наверное, — хрипло пробормотала зверушка и соскочила со скамейки. Бросила последний взгляд на дождевую капельку и, сгорбившись, торопливо засеменила прочь.

Илья не посмел бежать за ней.

Всё и так понятно. Провал. Уродливое фиаско. Лемминг упрямо спешит навстречу гибели, а он ничего не может сделать…