Глава 1. День (2/2)
Лучше бы одни учебники и давал. Зачем только Титарев собирает сюжеты и материалы о зле? Неужели ему не противно? Мир ведь в целом добр. Люди привносят в него много дурного, это правда. Поступки, образы, изменения. Но ведь они сами это всё придумывают и воплощают. Зло — его ведь люди производят, разве нет? Иногда активно, иногда лишь соглашаясь с ним — неважно, оно в любом случае сделано руками людей. А вот благо…
Его куда больше, ведь оно-то не только внутри, но и приходит извне — это Илья знал точно. Если бы его попросили описать, как проявляет себя это внешнее, он сказал бы: «серебряный звон».
Ради этого неведомого он перед сном выкраивал ещё один кусочек вечера. То же делал по утрам. Так день обрамлялся ритмом.
Дверца стеллажа — полоса тёмного стекла в желтоватой оправе. Изнутри проступал загадочный от вечерней комнатной полутьмы лес книг. Его собственное лицо, еле видимое светлым пятном: узкая полоска носа, такая же узкая — рта, глубокие впадины глаз под вечно приподнятыми то ли в удивлении, то ли в напряжении бровями. Стоило вглядеться — и отражение пропало, чтобы из темноты проступили три лика сидящих ангелов.
Уткнувшись в стеллаж, как в объятья, Илья говорил что-то неслышное: те слова, что до него проносили и передавали друг другу поколения монахов и святителей. Слова, вмещающие невместимое.
Эту икону, своё главное сокровище, он заполучил на барахолке. Бродил среди рядов, потерянный и грустный, выискивал сам не зная что — привычно с детства, он ещё тогда заглядывал под обложки выброшенных журналов или щупал палочкой недра крашеных покрышек во дворе. В тот самый день вдруг вспыхнуло перед ним чистым смыслом то самое, искомое.
Чувство безмятежности и правильности, давно утраченных миром.
С того дня у Ильи появилась личная реликвия. Уже через месяц он крестился, и с этого момента всё пошло по-новому.
Словно его мир наконец встал на своё место.
Неким шестым чувством он стал понимать, как говорить с леммингами. Каким умственным движением преодолевать в себе боязливость и застенчивость, а каким — открывать сердце.
Боясь потерять обретённое, Илья быстро впитал основы религии, даже если не вполне их понимал. Молитвенное правило? Ладно. Внимать своим мыслям? Запросто. Он и так этим был вынужден заниматься большую часть жизни. Отслеживал в себе изменения, а то вдруг проберётся в душу отчаяние и укоренится там? Тогда он перестанет быть собой, а со временем тоже превратится в зверька.
Сейчас было куда проще: знай себе не осуждай людей, не завидуй, не унывай. Делов-то! Теперь ему было слишком хорошо на своём месте, чтобы зариться на чужое…
Он уже засыпал, когда в коридоре задребезжал телефон. Из трубки послышался приглушённый голос профессора:
— Илья, вечер добрый. Ты меня извини, конечно, за такой поздний звонок… Не мог бы ты завтра подойти? Хотя нет, давай-ка лучше послезавтра. Да, послезавтра в самый раз.
— Да, я с радостью, но… Что-то случилось?
— Да так, разговор один есть, — замялся голос. — Доброй ночи, встретимся и обсудим.
Положив трубку, Илья задумался. В голосе профессора ему почудились нотки растерянности. Такое бывало нечасто. Титарев всегда казался неуязвимым, как резиновый мячик, лишь подпрыгивающий от ударов.
Удивительный человек, конечно. Статус позволял ему преподавать в лучших университетах, но профессор не погнушался провинциальным техникумом, где открыли, следуя моде, отделение экономики. «Помоги тупому учиться» — так называли подобные заведения. «Тупые!» — восклицали преподаватели. Титарев же, впервые встав у доски, обратился к студентам на «вы».
Дважды в неделю он быстрой походкой входил в кабинет, чтобы первым делом рассказать занятную историю или анекдот:
— Три эконометрика пошли охотиться и наткнулись на оленя. Первый эконометрик выстрелил, но промахнулся на метр влево. Второй выстрелил, но промахнулся на метр вправо. Третий радостно закричал: попали, попали!
Слегка взъерошенный, держа большие пальцы в карманах пиджака, он ждал, пока все нахихикаются. Потом начинал занятие:
— Ну-с, кто объяснит, в чём шутка? Мы проходили в прошлый раз, вспоминайте-ка! Славно, хорошо, а определение дадите?
Постепенно мелкие хулиганы увлекались процессом, и сонные бесцветные троечники расцветали улыбками, когда им неожиданно для себя удавалось разгрызть задание. Понемногу все они обнаруживали, что способны на большее. От такого начинаешь ощущать у себя будущее! Поэтому преподавателя матэкономики с прыгучей фамилией Титарев любили все.
Сам Илья, принадлежа к бесцветным троечникам, радовался другому.
Он впервые видел такой неиссякаемый источник жизнелюбия. До сих пор его мир был наполнен либо непримечательными людьми, либо не людьми вовсе, а леммингами. Удивительно, что Илья вообще ухитрялся учиться: все его силы уходили на бесцельные переживания о незаметных зверьках, за которыми он лишь наблюдал, но никак не мог помочь.
Последней каплей было то, как одна милая девчонка отрастила длинные такие коготки… На парах она лишь раздирала себе ими пальцы и шею, поглядывая на одного из студентов. С каждым днём она становилась всё более сгорбленной и негибкой, всё больше покрывалась пятнистой шёрсткой, и видел это один лишь Илья. Он знал, что чем дальше заходит дело, тем труднее леммингу измениться вспять. Он знал, что даже на сей раз будет лишь наблюдать — и, хочет он или нет, но увидит всё превращение.
А затем — то, что неизбежно происходит со зверьками в итоге.
Наверное, Илья в конце концов превратился бы в лемминга сам, если бы в один прекрасный день Титарев не подозвал его к себе после занятий и не спросил:
— Что с вами делается в последнее время, молодой человек? Вы мне казались довольно жизнестойкой личностью, но сейчас буквально разваливаетесь на глазах.
Никому другому Илья не решился бы раскрыть свою странную тайну. Но сейчас он был потерян, а этот полузнакомый взрослый излучал спокойную энергичность.
Запинаясь и захлёбываясь слезами, Илья стал выкладывать всё.
О том, что видит леммингов — людей, отказавшихся от жизни. Смерть в потасовке, из-за несчастного случая, от скоротечных болезней или вредных привычек. Они пьют или выкуривают по пачке в день. Они отказываются от лекарств или пренебрегают болью и усталостью. Бывает, их сбивает машина на дороге, потому что они не успевают увернуться: стоят и смотрят на неё, пока их шерстистое тельце не полетит от удара о лобовое стекло…
Со стороны казалось — небрежность, случайность, чужая вина. Просто стиль жизни… Да какой жизни, если они погибают! Стиль умирания, вот что это такое! Илья был единственным, кто знал тайну: люди превращаются в зверьков, ведомых инстинктом гибели.
— Что это с ними, болезнь или проклятье какое-то? — всхлипывал он. — Я же им говорю… Живите, говорю, почему вам настолько не хочется? А они отмахиваются, пальцем крутят у виска… Как об стенку! Сами же идут, идут, а впереди… Почему они не видят? Дальше у них только пропасть!
Профессор слушал на удивление внимательно и серьёзно. Затем он начал говорить сам:
— Знаете, не стану я расточать пустые утешительные слова. Проблема существует. Мне встречалось немало самых разных людей, и я полагаю, что в определённой степени знаком с тем, о чём вы говорите. Есть люди, которых течение в них жизни словно бы раздражает. Жизнь кажется им мучительной, и чем больше они терзают себя этой мыслью, тем невыносимее она становится для них. Тогда они начинают вытеснять болью боль, становясь такими, как та собака, что лижет пилу и пьянеет от собственной крови. Отказаться же от этого им словно бы страшнее всего на свете. Почему так? Не знаю, но этот вопрос меня весьма занимает.
Тогда Илья, набравшись смелости, спросил: не видит ли, случайно, леммингов сам профессор? Он ответил не сразу, и так, что Илья в тот момент не понял. Что-то вроде:
— Каким бы ни был человек передо мной, я всегда стараюсь видеть в нём только человека.
С этого дня они с профессором беседовали регулярно. Титарев дал Илье множество советов, первым из которых было: не пытаться в лоб разъяснять леммингу его положение.
— Бесполезно, друг мой, так их только раззадоришь. Такие люди как бы скрываются сами от себя. Их мортидо, словно преступник, ужасно боится разоблачения. Один мудрец сказал: «Главная уловка диавола — сделать вид, что его не существует», из чего следует…
— Мортидо?
— Прошу прощения, отвлёкся. Об этом понятии ты можешь прочесть в… Куда же запропастился томик Фрейда? Кажется, опять не вернули.
— А, я понял, Евгений Витальевич! Лемминг не может осознать разницу между собой и человеком, это может сделать только человек.
— Весьма точно подмечено, юноша.
Угол в кабинете кафедры, где размещался стол Титарева, на время стал для Ильи вторым домом. Сюда он приходил после занятий, садился на краешек ободранного стула — и спрашивал, спрашивал… Профессор предложил эксперимента ради выяснить причину страданий девушки и постараться переключить её внимание на что-то другое.
— Ведь в конечном итоге разве не то, чему мы уделяем больше всего внимания, определяет наш моральный облик? — рассуждал Титарев.
— А ведь правда, может сработать. Знаете, вот когда вместо кого-нибудь знакомого, даже кого хорошо знал… Ох, в общем, когда появляется свежий лемминг, едва опушенный, то разница как раз во внимании. Он зацикливается как бы, всё внимание будто на одну сторону перекошено.
— Не в сторону ли той незримой пропасти, которая загадочным образом всегда манит лемминга к себе?
В конце концов Илья собрался с духом и подошёл к той самой девчонке. Перед осознанием того, что его бездействие позволит ей остаться на пути превращения в безумную зверушку, условности и смущение теряли вес.
За пару недель девушка привыкла к его участию. Илья осторожно направлял и приглушал её жалобы о неполноценности, иногда даже спорил — и это помогло ей укрепиться и пересмотреть свой взгляд на себя.
Впервые Илья наблюдал постепенное обратное преобразование: бессмысленная морда грызуна таяла, уступая место милому улыбчивому лицу. Впоследствии он узнал, что лемминги нередко считают себя ничтожествами, явно или скрыто — но каждый верил, упиваясь, будто именно его ничтожность уникальна.
Связь с профессором не оборвалась и после того, как Илья выпустился, тем более что на последнем году обучения он как раз полностью осиротел. Других-то друзей у него не было, а выживать становилось всё сложнее.
— Неужели вновь? — удивлялся профессор, открывая Илье дверь. — Ты ведь даже не заканчиваешь стажировку. Это который раз уже?
— Последний, надеюсь, — неловко отшучивался Илья, отводя взгляд. А через несколько недель приходил снова:
— У вас нет каких-нибудь знакомых, кому нужен работник?
Дело в том, что всё душевное равновесие Ильи шло насмарку, стоило ему заметить в рабочее время лемминга. Не имея возможности вмешаться, он безостановочно изводил себя тем, что его особый талант пропадает зря.
— Всё, — сказал Титарев в один прекрасный день, видя его мучения, — раз ты специализируешься на леммингах, то сделаем из этого тебе профессию. Станешь у меня неофициальным младшим научным сотрудником. Задача твоя будет: заниматься полевыми исследованиями, а именно — сбором статистики по объектам класса лемминг. Будешь расспрашивать их, узнавать подробности, вести отчёты. Приплачивать тебе за это буду сам. Если хочешь, можешь пытаться запустить обратное превращение.
Каково, а?
Поначалу дело не шло на лад. На один успех приходилось несколько неудач. Ещё сомнения одолевали. Не навредит ли он вместо помощи? Ещё и незнакомым людям… Нет ли в самом его даре чего-то опасного?
Наконец, он мог быть просто безумцем, одержимым навязчивой идеей — вот только отказаться от неё Илья был не в состоянии. Стоило ему заметить зверька — откуда-то из глубины накатывали воспоминания, которые никак не удавалось похоронить. Как он мог прекратить бороться с тем, что видел! Разве его самого не поглотила бы тогда мутная волна безысходности?
Вот в такой отчаянный момент, как будто в ответ на невысказанную мольбу о помощи, он и нашёл своё первое светлое чудо на блошином рынке. Загнанному в угол открылся путь наверх.
Так Илья стал тем, кем являлся и сегодня. Кажется, впервые всё в его жизни пошло именно так, как надо — вернее, это он занял самое подходящее место. И каждый день он робко и неумело радовался этому: «Cлава!».