12. Про гостеприимство (1/2)

I'm so drunk, I don't know where

I'm goin', baby,

I'm so lost, I feel like

I'm goin' crazy.

You're so hot,

I just wanna know

a little more about you,

Hit that spot, so I wanna know

a little more about you.

X Party — 6arelyhuman feat. Omu

— Что ты там всё в телефоне высматриваешь? Думаешь, та самая напишет?

— Брат скоро должен приехать, сто лет его не видел. Наконец-то познакомлю вас.

— Брат? — Осаму выразительно приподнял брови, продолжив также скучающе пялиться за работой недобармена, что уже около пяти минут приготавливает, видимо, какое-то зелье бессмертия, потому что иного объяснения столь долгой варки снадобья у Дазая не было. — Который из? У тебя же их прям, — развел руками он, пытаясь подобрать правильное слово, дабы описать немаленькую семью друга.

— До-хе-ра, — по пьяному нагло опередил его Гоголь, с присущей ему доставучестью растянув слоги. И губы.

Парень шустро стащил закупоренную бутылку с кухонного стола, ловко (как он, чёрт возьми, смог это сделать, находясь не в себе??) увернулся от руки, собирающейся напасть на него, и скрылся за аркой в гостиную, напоследок блеснув широкой, неестественно кривой улыбкой.

Потянуло очистить желудок.

Дазай недовольно цокнул, затушив сигарету о дно пепельницы, незаметно для самого себя потянувшись в пачку за ещё одной. Настроение сегодня было на грани, до трясущихся пальцев. Осаму бы понял, почему, если бы всё так бессовестно испоганило окончание четвёртого курса и заебавшая его преподша по философии. На кой хуй парню знать, что там имел в виду какой-то философ, живший дохериард лет назад, если у него своего мнения хоть вагоны разгружай? «Нет, автор явно не это хотел донести до нас этой фразой. Только подумайте: “Муж с женой должны быть подобны руке и глазам: когда руке больно — глаза плачут, а когда глаза плачут — руки вытирают слезы!”».

Ебал Дазай всю эту хрень!

И ладно. Зачёт, чтоб он горел ярким пламенем, получен, семестр закончен и, кажется, жизнь должна была, извинившись за всё свои прошлые ошибки, повернуться к лесу задом, а к нему передом, но, блять, и здесь судьба-матушка решила распорядиться иначе.

— Ты совершенно не думаешь о своём будущем, — выдал отец сегодняшним утром, когда шатену больше обычного хотелось застрелиться. Быстро. Точным выстрелом в лоб. Чтобы не оставить ни единого шанса на спасение. — Ты поменял дисциплины, не обсудив это со мной. Не стал брать, что я советовал. Наплевал на все мои слова. Ты совершенно ни во что меня не ставишь, а ведь я твой отец, — мотнул головой, чуть приспустив очки. Дазаю на секунду показалось, что мужчина сейчас заплачет.

Огай поднял суровый взгляд.

— Но «патологическая анатомия»? Ты серьёзно выбрал её?

Блядство.

— Тебе Хитоши рассказал?

— Не Хитоши, а Хитоши-сенсей, — тяжело вздохнул Мори, едва сдерживая в себе всепоглощающее отчаяние, коим пропиталась вся комната за время их разговора, — имей уважение к нему, хотя бы в силу вашей разницы в возрасте. Хотя бы, Осаму.

— Мне плевать на неё, когда человек треплется о том, о чём должен был молчать. Хотя бы в силу, — без стеснения передразнил тон старшего Дазай, задрав острый подбородок, поудобнее откинувшись на стуле, — своей чёртовой профессии.

— Я попросил тебя.

— Постоянно самоутверждается за чужой счёт. Унижает тебя при мне и считает это нормальным. Он и рассказал всё тебе, чтобы только сильнее рассорить. Считает себя самым умным, но далеко им не является. Тоже мне, великий хирург нашёлся. Он и липосакцию нормально провести не сможет, пациент после неё в неудаленном жире захлебнется.

— Осаму.

— Строит из себя хер пойми кого и плюёт на всех со своей колокольни. К таким, как он, я буду относиться с уважением в последнюю очередь, даже, если…

Громкий хлопок закрывающейся двери во многом поставил паузу. Отец ушёл. Разговор закончился.

Пальцы сжимаются на коленях. Это была последняя капля.

— Он мне типа двоюродный, — Дазай не сразу сфокусировал мутный взгляд на Альбатросе.

На чёртовом Альбатросе, что уже десять минут не может виски и водку с коньяком смешать.

— Типа? — грубо фыркнул он, не заботясь о том, как это будет воспринято. Настроение опустилось к самому ядру ёбаной планеты. Конченый день.

— Хорош к словам цепляться, заебал, — рыкнули на него в ответ, поддавшись через стол вперёд, едва не расплескав мешанину на полурастёгнутую белую рубашку и чёрные карго-джинсы. — Твои закидоны уже в печенках сидят.

— Как похуй, ведь твои там же и им точно приятно общаться.

— Я нормально себя веду. На себя бы посмотрел.

— Скажи это более уверено, может быть тогда я лишусь рассудка и поверю в твою ложь.

— Не я всю неделю веду себя, как сука.

— «Не я»? Напомнить, куда ты на практику намылился или мозгов хватит вспомнить, а, дружище? — Альбатрос пугающе сильно сжал ладонь вокруг стакана. — Ах, да, прости, — язвительно наигранно помотал головой Осаму, имитируя то чёртово раскаяние, которым здесь и не пахло, — я и забыл, что ты теперь дружишь только с теми, кто соответствует статусу твоей семьи. Сучьему статусу твоей семьи.

С минуту Осаму кажется, что драки не избежать. На взводе оба. Не имеет значения, кто спровоцировал. Отец и Фицджеральду младшему успел мозги знатно проесть перед отъездом с матерью заграницу. Упоминание семьи только сильнее шарахнуло по голове.

Альб опрокидывает содержимое стакана, тянется к бутылкам.

— На, не подавись.

И смотрит так красноречиво, что в мыслях точно всплывает: «Хочет, чтобы не просто захлебнулся, а издох самой болезненной смертью».

Выпитое глушится средним пальцем и закатанными глазами напротив. И от этого намного легче. Горло жжёт от алкоголя, когда внутри разливается тепло. Затем снова. И снова, пока бутылки не становятся полупустыми, а тело начинает блаженно терять контроль.

Николай в ноль и это мягко сказано. Он не реагирует, когда Осаму тормошит его за плечо, матеря сквозь зубы на чём только свет стоит. Юноше было бы только в радость отстать и свалить в дом для гостей к другу с коньяком и джином, но этот дегенерат мало того, что нажрался в хламину, так ещё и куда-то дел его телефон, о чём сообщил уже находясь в пьяном угаре. Гоголь что-то буркнул о Фёдоре и том, что его где-то ждут тёплые объятия и… Дазай не стал дослушивать.

Задняя дверь оказывается открытой. Здесь музыку вообще не слышно — главный дом закрыт для посещения не без причин. У доходяги есть возможность нормально поспать и даже без боли в висках. Хотя бы не сопротивляется — уже хорошо, но всё равно тяжело. Они ловят несколько углов, от которых закипает мозг сильнее, а спина начинает отчётливо ныть. Нагло дрыхнущая туша оказывается на кровати и даже без потерь. Ну, растрепанные волосы и отсутствие одного ботинка не в счёт. По крайне мере, здесь безопаснее — хер знает, что там у кого на уме, а Дазай потом виноватым останется, если его одногруппника решат прибить за длинный язык. А прибивать есть за что.

— Ты долго.

— Сам бы попробовал его оттащить в соседний дом, я бы на тебя посмотрел, умник.

В тёмной, огромной комнате, пропитанной запахом пота и алкоголя, около тридцати людей сгрудились, как стая загнанных животных. Музыка гремит громче, чем это можно вынести. Ритмичные удары баса проникают глубоко внутрь тела, отдаваясь в каждом углу здания. Свет мерцающих неоновых огней обволакивает мёртвую атмосферу, создавая иллюзию живости и веселья.

Под пылающими огнями светильников толпа двигается в мало узнаваемом ритме, словно марионетки, подчинённые безжалостным парным гудкам музыки. Они безжизненно танцуют, словно в последнем акте никому неизвестной пьесы. Нет смеха, нет искреннего веселья, есть только загнанная обязанность участвовать в этом шумном безумии.

Воздух насыщен тяжелым дыханием и дымом сигарет, которые пылают в неопределенных углах, создавая темные пятна в пространстве. Люди, искусные в маскараде игроки, прикрывают свои лица за хитроумными масками, стараясь скрыть свою потерянность или нежелание участвовать в этом тщетном спектакле.

— Дазай, — локоть больно врезается в бок, Тайсу протягивает стакан, — ты чё застыл, уснул что ли?

Свет становится ярче. Повсюду слышится смех.

Показалось.

Шоты с джином залетают, как родные. Сузумо пошло шутит о мини-юбке, в которой припёрлась Макото, виляя задом в такт музыке, что её кружевное бельё точно увидели с каждой планеты солнечной системы. Осаму ощущает лишь отвращение. Пьяный смех пробегается мурашками по коже. Запыхавшийся Рональд поспевает к открытию ликёра. Красные следы от губ на его шее правдивее любых отговорок. Курил? Ага, скажи это своему отражению в зеркале.

— Давайте выпьем за ещё один прожитый год!

— «Прожитый год»? Не твой ли отец отвалил бабок декану за закрытие семестра?

— Заткнись, Кироки!

Ясу нервно трёт нижнюю губу, виновато улыбаясь, когда наливают и ей. Прежде никто не видел, чтобы девушка пила. Да и целовала кого-то в шею тоже. Кто-то из параллели требует включить Леди Гагу и возрадуется, когда «Bad romance» хорошенько долбанул басами по ушам.

— Так вы решили, куда дальше пойдёте? — негромко спросила Исида, заправив прядь вьющихся тёмных волос за ухо. Девушка неловко улыбнулась, когда её неожиданно услышала вся компания, зависающая на диванах, а не на переполненном танцполе. — Ну, я имею в виду после… после того, как всё закончится.

— Не спрашивай этих дуралеев, Ясу, — фыркнула Шика, закатив глаза, — они тебе такого насоветуют, потом замучаешься разгребать всё это дерьмо, — громко заявила знающим тоном, опрокинув рюмку с шотом.

— Ой, да ладно, по-моему, тебе очень даже нравятся мои советы, милая…

За ухмылку на лице и распутные руки Наоки поплатился звонкой оплевухой.