12. Про гостеприимство (2/2)

— Тут бы эти шесть лет нормально закончить, а уже потом думать о будущем.

Все уставились на Осаму, что странно для обычного его поведения был молчалив, как рыба.

Альбатрос пихнул его в бок.

— Пф, кто бы переживал за будущее. С твоим-то отцом не о том ты.. — начал было Рональд, когда его резко перебили.

— С моим отцом? Если твой собирается подтирать тебе задницу до конца жизни, это не говорит о моём ровным счётом ничего.

Альбатрос настойчивее уколол локтем, выдавив из себя некое правдоподобие непринужденной улыбки.

— У-у-у, разгневал папочку? — не смог не вмешаться Сузумо, широко изогнув губы. — Не волнуйся, — по-товарищески хлопнул по плечу, — мой на следующий день о разговоре даже вспомнить не может, не то, чтобы как-то продолжить. Совсем старый стал.

Все дружно кивнули, будто знали отца Сузумо, как свои пять пальцев.

— У кого этих проблем не бывает. Мой недавно весь вечер бухтел, узнав о существовании табеля…

— Любой бы ахуел, глянув в него. Тебе бы за голову взяться, Тайсу, а то так и до отчисления недалеко.

— Давайте сегодня не об учебе, ладно!

От смеха стало чуть легче. Осаму, по-крайней мере, хотел бы в это очень сильно верить. Пальцы с хрустом сжимаются на митенках, плотно обволакивающих запястья. Улыбка наигранно ползёт вверх. Так надо. Так проще.

— Кстати, что там у тебя с Кумидо-саном? — Дазай делает глоток, пряча свою незаинтересованность за стаканом. Кто-то одобрительно поддакивает, разливая то, что осталось в безымянной бутылке. — Поговаривают он заручился не выдавать тебе допуск на практику.

— Допуск на практику?! Я вообще слышал, что там и до драки чуть не дошло!

— Стоп.. — поперхнувшись, прервала Шика, в удивлении распахнув помутневшие от алкоголя глаза, — а я где была в этот момент?!

— Да старикан совсем ахуел в край! — осушив за раз стакан, воскликнул Наоки, шлепнув соседа по колену за уж слишком громкий смех, перекрывающий звучание музыки. — Я всего лишь заступился за сестру, — фыркнул он, — а этот таракан раздул всё так, словно я морду ему бить собрался!

— Когда это я твоей сестрой стала, напомни-ка мне?

— Как только переступила порог универа, пупсик.

— Меня сейчас вырвет. И не от выпитого.

В большой компании есть одно большое преимущество — можно утонуть в молчании, и никто не заметит, пока разговор продолжается. Осаму подкинул тему, и она настолько полюбилась сидящим на диванах, что тут и поспорить успели и созвониться с кем-то, кто якобы сможет помочь решить вопрос с преподавателем анатомии. Не за бесплатно, конечно. Бедный кошелек Наоки начал плакать горькими слезами, моля оставить себя в покое — на закупку для этой посиделки ушло не так уж и мало. Ещё одной огромной траты он не переживет и издохнет, опустев до копейки.

Ощущение, что всё это маскарад с красочными декорациями не проходит и спустя два часа. Осаму вникает в самую душу, застывая взглядом на каждом. Смех — подделка. Эмоции — фальшивка. Он переводит взгляд на свои ладони, и они плывут. Нужно дойти до состояния, как у Гоголя. Чтобы не думать. Забыться и потеряться в этом ощущении. Двигаться и говорить, как все, не думая и анализируя. Просто, блять, отключиться.

— Налей ещё.

Душно.

К двенадцати людей на танцполе становится больше. Пьяные голоса ударяются о стены и тонут в ушах. Кто-то курит дурь и этот запах будоражит в самом плохом плане. Дазай закашливается, прикрыв рот ладонью. По пальцам стекает что-то обжигающе горячее. Тянет проблеваться. Альбатрос неожиданно тревожно таращится в ответ, перестав следить за разговором.

— Эй, Дазай..? — хрипит он, ошарашено хватаясь за рубашку друга надетую поверх футболки хенли — сегодня бинты прекрасно смогли заменить длинные митенки.

— Всё нормально, — отмахивается он, не отнимая руки от лица, — скоро вернусь.

Альб в панике не успевает среагировать, когда друг отдирает чужие пальцы и скрывается в толпе.

На улице холодно. Снег хрустит под ногами и в ладони. Белый становится красным. Переносица ноет и от этого легче. Мозг кипит. Осаму привык к так называемым депрессивным периодам. Они приходили внезапно и, к сожалению, из этого никогда не выходило ничего хорошего. Жить хотелось меньше, чем когда-либо. Мурашки бегали по телу, но он не ощущал ничего. Это всеобъемлющее «НИЧТО» тянуло тяжелым камнем вниз. Чувств нет. Даже холод не помог. Тело реагирует правильно, но мозг мучается в судорогах, сжирая сам себя. Сил с каждым разом становится всё меньше. Красные капли пачкают сугроб. Не хочется бороться. Мысль о том, чтобы сделать себе больно привлекательна до дрожи в пальцах. Шрамы фантомно начинают колоть.

Приходится воспользоваться гостеприимством хозяев. Тишина  обгладывает кости. Гоголь дрыхнет без задних ног, вальяжно распластавшись на кровати. И слава богу. Пусть так, чем носиться за ним по всему дому, пряча бутылки с алкоголем. Как ребёнок, ей-богу.

— Ненавижу тебя.

Почерневшие глаза выглядывают из-под челки, смотря безжизненно в ответ. Щеки красные от холода. В ванной нараспашку открыто окно. Прохладная вода тормошит. Капли стекают по волосам. Хочется исчезнуть. Прямо сейчас. Безвозвратно. Раствориться в воздухе. Забыть обо всех проблемах. Об учебе, будущей жизни, работе. И отце. Пальцы сжимаются на керамике раковины.

Почему нельзя отдохнуть? Почему нельзя быть нормальным?

Это проклятие, не иначе. Осаму желал отдохнуть, проучить отца и выйти из ситуации сухим. Мол, посмотри, что ты, папочка, сделал, до чего довел своего бедного сына, а он здесь совсем не причём! Но сейчас, стоя в ванной комнате, до парня доходит, что наказание, которое он придумал, было предназначено ему самому собственным мозгом. Рука успокаивающе поглаживает шею, чуть сжимая, стараясь привести в себя.

— Смотрите, кто приехал!

Юноша переводит почерневший взгляд на зеркало. Вдох-выдох.

На первом этаже горит свет. Дазай хмурится, но спускается.

— Как там папа поживает? — Альбатрос почти воркует, носится по кухне, разливая содержимое только что открытой бутылки по стаканам.

Спиной к арке сидит кто-то незнакомый. Осаму видит его впервые. Рыжая прядь накручивается на палец, плечи дрожат от смеха. Рукава рубашки закатаны, открывая вид на рисунки на теле. Космические объекты, созвездия и… Дракон.

— О, ты как? — Альб замечает неожиданного гостя первым.

Он поворачивается.

Карамельные глаза впиваются в кожу, пробегаясь по ней муравьями-мурашками.

Дазай даже успевает ахринеть, когда только-только проснувшийся мозг обнаруживает своего носителя в дремлющей спальне. За окном едва начал заниматься рассвет, но птицы уже во всю перекидываются парочками чириканей. Вот это сны! Осаму привстает на кровати, понимая: «Ну нифига себе доброе утро в выходной-то день». А на уме крутится липкое: это был Чуя-Чуя-Чуя-Чуя!

Провалялся с полчаса в попытках привести себя в порядок. Безуспешно. Он не ожидал такой подставы от самого себя. Неужели правда смог забыть всё это? Забыть тот вечер, разговоры?

И Чую?

Так, надо вставать, но рука сама тянется к телефону. Глаза жмурятся от яркости экрана, однако это почти не мешает найти нужный контакт и порадовать его новым сообщение в полшестого утра. С добрым утром, Чуя!

«Ты мне сегодня снился (>ᴗ•)».

Всё, теперь точно надо вставать в предвкушении ответа от смущенно-разозленного Накахары. Это безбожно поднимает настроение до широкой улыбки.

Тело чуть потряхивает, но это даже хорошо. Осаму привык к тому, что раз в месяц на протяжении недели-двух приходится делить «себя» с чем-то тёмным. Началось это, наверное, с интерната. Тогда гложущих мыслей было настолько много, что впору было в них захлебнуться. Его не принимали. Худой, долговязый с безобразно завязанными бинтами на руках и постоянной грустью на лице. Кому такой понравится? Насмешек было достаточно. Внимания от директора слишком много. За происходящее отыгрывались по полной. Руки исполосаны — шрамы белые и некрасивые, но при виде их Дазай думает: мог и лучше.

Сначала отяжеляющая боль и все эти махинации с канцелярским ножом воспринимались, как акт противостояния всему миру по ту сторону двери комнаты. Но после приходилось делать это, чтобы заточить Дазая Осаму внутри. Все чувства, эмоции, вся чернота и мучения оставались там. А на свет появился он — белый лист с пугающе-широкой улыбкой. Мальчишки и их гордые спутницы бесились, директор раздражался. И всё стало меняться. Он больше не плакал, он смеялся. Громко и скрипуче. На запястьях появлялись новые царапины, коих теперь боготворили. Они были, как спасательный жилет. Можно было стать другим, вдоволь наигравшись с дрожащим телом.

То, что что-то не так осознал немногим позже.

Внутри всё путалось. Панические атаки стали неожиданностью. Откуда десятилетке знать об этом? На уроке биологии о таком не рассказывают. Выравнивание дыхания не помогало, страх умереть осел тяжелой ношей в глубине души. Мальчик убегал и прятался там, где знал — не найдут. В столовую запрещено входить во время урока, и все это знали, однако Дазай использовал это в своих целях. Поварихи разбредались кто-куда и помещение пропитывалось тишиной вперемешку с рваными вздохами.

Осаму излишне бодро для шести утра принимает душ. Капли ударяются о пол душевой кабины, смывая с головы ком мыслей.

Он не помнил их первую встречу с Чуей. Вообще не знал о её существовании. Но открывшаяся не только ночью правда приятно удивила. Почему приятно? Потому что, во-первых, в отличие от Дазая у Накахары осталось воспоминание о нём, а это не просто так. Зачем помнить о том, с кем переспал дофига лет назад? Во-вторых, их с Чуей связывает нечто большее, чем знание друг друга всего два месяца и тот секс, что был. Реакция на поведение мужчины тому доказательство.

Осаму уверен, что самое трудное ещё впереди. Открыть намного сложнее, чем лечь с кем-то в постель. Не каждый человек сможет так просто рассказать о своей жизни, однако так только интереснее. Дазай ставит границы. Достичь желаемого — в данном случае расположения Накахары — тяжело, но не невозможно, нужно лишь постараться и проявить терпение.

На кухне прохладно, приходится запахнуть чёрный халат. С вечера было открыто окно. Пока вода бурлит в чайнике, Осаму занимается уборкой. На диване лежат карандаши и изрисованные листы бумаги. Тут Рюноске вместе с Хвостиком гуляют в парке. Тут сам мужчина помогает сыну с оригами динозаврами для недавно купленного декоративного террариума. А здесь они с Гин гоняют чаи, разбавляя подготовку девушки к сессии. Улыбка расцветает на лице. Дазай положит рисунки в папку к остальным, чтобы в старости, как в каком-нибудь трехсортном фильме про семью, просматривать их, сидя в кресле-качалке, роняя слезы: «Как же быстро мой мальчик вырос»! Даже самому забавно стало.

А Чуя сидел бы рядом?

Помотал головой.

О чём вообще думает? Бред полный.

Рыжий бы не согласился. Послал бы к чёрту старикана, ковыляя к спальне, чтобы захрапеть там, а Осаму пошёл бы потом следом, согнувшись пополам из-за радикулита. Идеально.

Мягкие игрушки со стола татами возвращаются на их законное место — на маленький диванчик у окна, прикупленный для ребёнка, когда он был чуть помладше, а сейчас полностью оккупированный плюшевыми зверями. Плед уносят в спальню на первом, где никто никогда не спит — она просто есть и всё. На всякий случай. Мало ли, кто приедёт в гости. Стопку тетрадей Гин тихонько относят к ней же в комнату на втором этаже, стараясь не разбудить — сестра и так мало спит в последнее время из-за нервов.

Одновременно со щелчком кнопки чайника стучат в дверь. В семь утра. Хозяин дома чуть хмурится, но идёт открывать, не зная кого могло принести в такую рань.

Вот чёрт.

— А ты не изменяешь своим традициям: даже в выходные приезжаешь в семь утра.

— А ты также негостеприимен с порога.

Огай по-отцовски нежно улыбается, похлопав сына по плечу. Вот его он точно сегодня не ожидал увидеть.