11. Дом, милый дом (1/2)

«Возвращение домой — забавная

штука: знакомые картины,

звуки, запахи...

единственное, что изменилось —

ты сам»

Бенджамин Баттон

От всей этой показушной двуличности тянуло блевать, однако Чуя продолжал сжимать кулаки, заставляя себя терпеть.

Дорога до Омэ заняла около часа езды и всё это время Накахара пребывал в каком-то странном не то трепете, не то предчувствие, влекшим его камнем на самое дно. Наверное, именно такое чувство должно возникать, когда возвращаешься туда, где провёл свои юные годы, о которых и в страшном сне вспоминать не захочешь. Речи не было ни о какой улыбке, что по правилам должна была наползти сама собой, стоило пейзажу за стеклом смениться, а Футю раствориться за спиной.

Воспоминания мелькали перед глазами. Уносились прочь, оставляя после себя хвосты грязной недосказанности.

Ещё детьми с Альбатросом бегали у станции, в сторону храма Байган, чтобы полюбоваться бамбуковой рощей и пощекотать себе нервишки на громадном кладбище, уходящем кривой линией прямо на вершину крутого холма, наплевав на любые предостережения монахов-мико, проживающих в самом храме.

У реки Тама, точнее в самой затаённой его части, куда дойти не так-то просто даже на своих двух, забредали с Эдвардом в поисках совершенствующейся богемы, таща с собой по два, а то и больше, пакета разной еды — не оставлять же их голодными, верно?

До самого рассвета зависали в ближайшем от дома комбини за игрой в ханафуда и горячей запаренной лапшой, предвещая будущие нагоняи и запреты, которые, конечно же, вновь будут нарушены.

Но это лишь одна сторона проржавевшей медали.

И теперь, вглядываясь в туманную даль, не верилось, что когда-то так было, а эти воспоминания — не плоды разбушевавшейся фантазии.

Встреча с семьёй неприятно игралась с нервами, коих за последние месяцы убавилось в достаточном количестве. Накахара не обладал даром предвидения, но осознавал, что ничего хорошего из знакомства Ацуши с домашними выйти не сможет.

Не те люди с не теми характерами.

Пока ехал, успел подумать обо всём. Вернее накрутиться, как волос на расческу, только усугубляя и так помрачневшее положение.

Ацуши уснул сразу же после того, как они покинули то место, что называли домом. Чуя не был уверен было ли всё дело в том, что спал ребёнок последние дни довольно беспокойно, заставляя старшего переживать и самому то и дело просыпаться от любого шороха, или в том, что новые таблетки могли повысить сонливость, а заодно и уровень тревоги. Но так или иначе, лучше он поспит сейчас, чем вырубится прямо во время ужина за столом, создавая новую причину для скандала.

— Скоро приедем, приятель, — Накахара на светофоре сунул руку на заднее сидение, потрепав по макушке притихшего Мачико, умостившего моську на маленьких коленках.

Пёс радостно дёрнул хвостом, сипло гавкнув, словно подтверждая, что всё прекрасно понял и готов ещё подождать.

У Чуи были тормоза. А потом они куда-то пропали. Безвозвратно скрылись за поворотом, мол, посмотрим, как ты без нас вылезешь из этого дерьма.

Вспыльчивость Накахары горела адским пламенем, сжигая неверных, подвернувшихся под испепеляющие языки пламени. И если в детстве, будучи сорванцом из дома для брошенных и обездоленных, это было каким-никаким преимуществом — трогать ненормальных никто не станет, ещё бешенством заразит; то во взрослом возрасте приходилось как-то справляться, молча отвешивая себе тысячи подзатыльников за вовремя не унятые эмоции.

Менталитет Японии отличался от того, к чему привык Чуя, большую часть своей жизни проживший в ослепительной Франции. Здесь борются за статус в обществе. Обращают внимание и порицают любые отличия. Нельзя пить и есть в метро, нельзя слушать музыку на улице, нельзя громко разговаривать. Япония — это одно большое «Нельзя», в которое ты проваливаешься, ещё не сделав и шага из самолёта.

Япония — это вечное ощущение себя ребёнком в громадном магазине с игрушками, цепляющими и манящими.

Накахара провёл в приёмной семье около шести лет, когда непредсказуемая жизнь забросила его обратно в страну восходящего солнца. Депрессия отца подкосила тогда всех, и Артур не знал, что делать. Чуя прекрасно видел, как он мечется. Как старается угодить обоим и одновременно не увянуть самому.

Отголоски решающей ночи глухо долбили по ушным раковинам.

Мальчик слышал панику. Слышал стук капель о кафель в ванной и редкие всхлипы. Голоса врачей, а после хлопок двери, который оставил после себя ничего. Эфемерный металлический запах пронизывал лёгкие, отравлял стены.

На восстановление должно было уйти некоторое время и правильным решением было взять паузу. Чуя не противился, а знакомство с Альбатросом и его братом смогло скрасить время в ожидании поездки домой.

Если бы не…

Ну и хер с этим, справимся, думалось спустя двадцать минут в пути.

«Сдохнем», — уверенно парировал мозг, усевшись за чёртов, ничем не помогающий самоанализ.

Неожиданный приход Дазая в аудиторию подбавил дров в огонь (как будто ему проблем не хватало).

Самобичевание решило отыграться за несколько минут отдыха.

Зачем лёг в постель к Дазаю? Да, эмоции, чтоб им подавиться, сыграли. Тогда они накрыли так сильно, что башню сорвало без возможности вернуть её на своё законное место. Чуя не слышал собственных мыслей, а потому решил сыграть в русскую рулетку, выбрав то, что должно было сработать с такими, как Осаму. «Дашь, что хочет — отвяжется», — звучало просто, но на деле оказалось мутной схемой, работающей, с кем угодно, но только не с этим ублюдком. И пока мозг, подпиливая отросшие ноготки, лишь с расслабленным видом косился на эту картину, комментируя: «Да, треш», Чуя всю свою агрессию прятал за «Переспим и разбежимся, делов-то… А… Вот как… Пошёл я нахуй с такими идеями, понятно».

Сам не думал, что понравится. Но, сука такая, понравилось.

Точных объяснения тому, на кой хер он открыл рот, чтобы спросить у Дазая о том, что осталось далеко в прошлом — не было. Может, его просто заебал факт того, что все вечно лезут не в свои дела, а недосказанность тяжёлым грузом висела на шее?

Недавний приезд Альбатроса и его неожиданное заявление поддели слабо зажившую рану.

— Не приближайся к Дазаю, — заявил он, смотря в упор. У Накахары от такого взгляда невольно сжалось всё внутри от непонятной злости. И раздражения. Пожалуй, эти эмоции стали его постоянными спутниками в последние дни.

— Не слишком резко? — вскинул бровь в ответ, всем видом показывая, что желания продолжать разговор нет. Тем более на такую тему, как «Дазай Осаму и мой совет тебе».

— Это не совет, Чуя, — Альбатрос словно копался в чужой голове, — считай это братским предостережением. Я знаю его лучше, чем кто-либо, — звучало настолько самоуверенно, что захотелось влезть и прервать: «Нет, ничерта не знаешь». — Знаю, что он из себя представляет, — неправда. — И, когда он из себя это представляет.

— С чего ты взял, что мы… — начал было Чуя, но его резко оборвали:

— Вы работаете в одном месте, а он помнит. Этого достаточно, чтобы разжечь интерес и сложить два плюс два.

Ложь всегда воспринималась хуже вероломства, и эта блядская черта досталась ему от отца, пусть земля ему будет пухом. Хреновое наследство, если честно, потому что наверняка именно из-за него и случился весь этот цирк с клоунами в главной роли.

Чуя ценил честность и старался отвечать ею же, если собеседник не был конченым мудаком и заслуживал того. Был ли Осаму мудаком в представлении Накахары? Наполовину.

Мужчина тяжело вздохнул.

За столько лет дом совершенно не изменился. На вид скромный коттедж с витыми решетками на окнах стоял между приземистым забором из красного кирпича и рощей деревьев, уходящих на холм. Стены с калиткой были увиты зеленовато-белой вьющейся гортензией, а сами окна напоминали вход в пещеру, где непременно должен был жить дракон.

Такое ощущение будто Чуя никогда и не уезжал.

Даже сейчас, сидя за столом в кругу семьи, он до сих пор чувствовал себя маленьким ребёнком.

Ничего не смыслящем в этой жизни ребёнком.

— И ты не собираешься возвращаться в Лион? — Эдвард Фицджеральд, сидящий во главе чуть опустевшего после ужина стола, безынтересно крутил бокал вина меж пальцев, не удостоив внука и каплей своего внимания. Как и прежде. — Насколько я осведомлён, у тебя появились здесь работа и, — его лицо приняло странное выражение, а губы изогнулись в отвращении, — кое-какие маленькие трудности в лице...

— Отец, — отрывисто прервал Поль, глянув в сторону старшего с не свойственной ему мольбой в голосе.

Чёртов цирк.

Накахара только силой заставлял держать себя в руках, что наверняка не смогло укрыться от посторонних глаз. Ну и плевать. Дети давно покинули застолье, отправившись развлекаться на второй этаж — не перед кем устраивать концерты.

Просторная гостиная была заставлена огромным количеством дорогой мебели, плодя страх что-то случайно уронить или испачкать — хозяева дома за это точно руки оторвут. Громадная исписанная ваза, привезённая прямиком из Египта, стояла у двери, напротив — камин карамельного цвета, расположивший на себе маленькие статуэтки и среднего размера фоторамку. Стопы ласкал серый шёлковый ковёр, а практически рядом с аркой, выходящей на кухню, расположился круглый стол, попадающий под свет софитов натяжного потолка. Светлые обои с золотым рисунком, маленький столик около дивана обитого парчой. На стекле несколько книг и журналов на непонятном языке — Чуя не успел прочитать. Ну и, само собой, большая плазменная панель.

Безвкусно.

— Я всего лишь задал вопрос, — небрежно обронил мужчина, обращая весь свой тяжёлый, недовольный взгляд на отпрыска, что так не вовремя встрял в разговор, будто всем видом пытался задушить его порыв помочь, — разве это проблема, mon fils<span class="footnote" id="fn_36476818_0"></span>?

Чуя понимал, что дедушка не рад этому знакомству и их приезду, пусть он и был запланирован. Видел, как бы хорошо истинные чувства не скрывались за улыбкой. Для японца ребёнок из детского дома — опухоль, которую привыкли вырезать на месте. Наверное, для человека, большую часть жизни прожившего в Японии, этот омерзительный предрассудок стал родным.

Накахара скривился.

— Нет, никаких проблем, — повёл плечами он, до идеального безразлично вернувшись к кружке с кофе. От реакции Фицджеральда старшего улыбка норовила появиться сама по себе. — В ближайшее время не планирую да и не хочу возвращаться. У меня здесь есть ещё незаконченные дела.

— Дела, — ехидно повторили в ответ, — а кто продолжает управлять твоим салоном, если ты здесь и, как выражаешься, в ближайшее время не планируешь возвращаться?

Альбатрос, вернее, Скотти, сидящий по правую руку, густо побледнел, стремительно задевая ногой чужую. Но для Чуи такие предостережения до фонаря. Делай, что хочешь — всё равно сделает, как пожелает.

— Мой администратор прекрасно со всем справляется в моё отсутствие, если что-то случается — звонит мне, — оптимистично выдал Накахара, незаметно ущипнув сидящего рядом в ответ. — Не так сложно, как кажется на первый взгляд. Спасибо, что поинтересовался.

От приторности Чую самого чуть не вывернуло, но он быстро нацепил самую мерзкую из своих улыбок на лицо, пытаясь выжить из себя максимум неуважения.

Мужчина никогда не понимал, что с ним не так. Его знакомство с Эдвардом Фицджеральдом началось с чашки пролитого кофе на дорогой тёмно-зелёный костюм. Мальчик мало, что мог понять из тех заморских слов, что с грубым тоном вырывались за закрытой дверью детской.

И если тогда Артур находил в себе силы успокоить и уверить, что всё нормально, то сейчас сидел с опустошенным видом, в руках перебирая тёплый плед — он снова продолжал мёрзнуть, невзирая на плюс двадцать за окном. Казалось, витал в каком-то своём мире.