Глава 6. И давно мы с тобой знакомы? (2/2)

— Извини, — улыбнулся он и открыл передо мной дверь такси.

Я села в машину и, пока он обходил ее, поднесла нос к букету. Тонкий аромат коснулся обоняния и вызвал непроизвольную улыбку.

Когда Бонт, все такой же довольный, сел рядом, я повернулась к нему:

— Спасибо. Мне приятно.

Он ответил улыбкой и молча протянул мне руку. Я с замиранием сердца вложила свою ладонь в его, и он сжал ее прохладными пальцами. Я отвернулась к окну и всю дорогу разглядывала мелькающие дома, боясь пошевелить рукой и думая только о том, чтобы не отпускал. Словно боялась спугнуть это невинное касание.

Ненавижу.

Бреду в душевую, поворачиваю кран. Солнце встало, значит, пора Саферию выполнять свое обещание и вести меня к своему начальству. Разглядываю свои ладони. Начальство. Усмешка переходит в хихиканье, я нагибаюсь над раковиной и хохочу, как сумасшедшая. Не у этого ли начальства Ади просил продвинуть меня в “Шепоте”?

Цирк с танками.

Проверяю воду — все такая же ледяная. В попытках оттянуть незабываемый момент утреннего закаливания подхожу к решетке на двери и выкрикиваю просьбу вернуть мой рюкзак.

— Там нет ничего колюще-режущего, я клянусь. Дайте зубы почистить нормально.

Спустя пару минут дверь открывается, в проеме вырисовывается недовольное лицо, и неприятный человек протягивает мне небольшую коробку.

— Поставлю вам пять звезд, — бросаю я, принимая презент.

Огромный кусок мыла, зубная паста, щетка, набор прокладок и рулон туалетной бумаги. Скандальная дочь успешной женщины отправляется к параше. Жаловаться не буду, потому что настоящие тюремные камеры я видела, и это помещение и близко рядом с ними не стоит.

***

Смиренно вышагиваю за неприятным человеком. Ненавижу север. По результатам первого дня в этом неприветливом городе смело могу заявить, что он мне абсолютно не понравился. Возможно, я сужу предвзято — он встретил меня пустынными улицами, мрачными лицами и почти суточным заточением в камере. Он встретил меня страхом войны, щемящей тоской по дому, проявившейся в первую же ночь, и горечью обиды на человека, которого по глупости начала считать близким. Мама не научила меня, что нельзя считать близкими людей, о которых ничего не знаешь, но уроки от жизни всегда эффективнее и интереснее. Вернусь домой — картину нарисую. Или даже книгу напишу. Хотя нет, писателей я тоже ненавижу.

Проходя мимо зданий воинской части, замечаю в стороне просторный плац, на котором выстроились солдаты в черной форме. Как это возможно? С объявления войны не прошло и двух дней, а в этой части по меньшей мере организован распорядок и, судя по экипировке, относительно налажено снабжение. Куда делись военные, которые должны были защищать город и эту воинскую часть от подобных захватов? Или это они и есть, только сменили форму?

Волосы после утреннего закаливания до сих пор немного влажные, а худи — крайне неподходящая одежда для севера. Вот бы кто наладил снабжение меня пуховиком.

Здание, возле которого тепло одетый неприятный человек остановился, выделяется среди прочих современным фасадом. Он открывает передо мной дверь и кивком головы велит заходить, а неприятным голосом добавляет, чтобы я делала это поживее. Хочется бесконечно возмущаться, но базовые потребности встречаются с тепловой завесой на входе и заставляют меня порадоваться.

Миновав целых два поста с хмурыми военными, один на входе и один на втором этаже перед высокой двустворчатой дверью, я наконец попадаю в просторный кабинет. Его убранство и масштабы впечатляют: свет, проникающий в помещение сквозь огромное окно во всю стену, достаточен даже для мрачного севера; угловой рабочий стол с тремя мониторами, огромный бежевый диван и такой же светлый длинный стол с восемью стульями выглядят стильно и дорого. На мгновение можно забыть, что я на территории воинской части и представить, что попала на собеседование на должность генерального директора крупнейшей IT-корпорации. Мои сильные качества — хорошо рисую мужские половые органы и быстро бегаю.

Незнакомец в теле Бонта стоит возле стола для совещаний, склонившись над мерцающим голографическим изображением во всю его длину, и делает вид, что наше появление осталось незамеченным либо совсем его не волнует. Различаю на голограмме карту столицы и электронные фигурки с изображением военной техники и людей.

— Подозреваешь во мне шпиона, а сам принимаешь в кабинете с огромной картой поля боя?

Маль поднимает на меня взгляд и замирает, не выдавая эмоций.

— Спасибо, Саферий, — говорит он, не отводя взгляда от меня. Я безоговорочно принимаю участие в зрительной перепалке и не оборачиваюсь, когда за моей спиной щелкает дверь — видимо, неприятный человек вышел и не будет слушать наши откровения.

На лице главного революционера появляется злая усмешка. Он кивает головой на карту и спрашивает меня:

— Запомнишь?

Его мастерство пробуждать во мне гнев и обиду воистину велико. Как можно одним гребаным словом показать столько пренебрежения? Верить на слово не хочет, но и за врага будто не считает. Симпатичная букашка под ногами. На хера тогда в клетке держал? Кстати.

— На хера в клетке-то держал?

Он выпрямляется и отвечает:

— Я хочу, чтобы ты поняла, куда приехала. Здесь свои законы, которым ты подчиняешься или остаешься в стороне. Ты в армии, в которой детям министров не рады. Ты можешь умереть или оказаться в плену у врагов, где условия будут похуже. Все это может случиться, даже если ты отсидишься в Нортхейвене и не пойдешь в наступление.

Я в очередной раз замечаю, как изменилась его речь. Голос его ниже на пару тонов, говорит он негромко, но быстро, отчеканивая слова, будто хочет силой вдолбить их в мой разум. Скоро он поймет, как бесполезна эта затея. И не такие сдавались.

— Спасибо, учитель, — невозмутимо отвечаю я. Вспоминаю о том, что хотела говорить спокойнее, уже после следующей фразы: — Без показательного выступления недостаточно доходчиво.

— Очевидно, недостаточно. Я сказал тебе сваливать и не соваться в Шепот. Что ты делаешь здесь?

— Я хочу помочь, — сразу отвечаю я.

— Выдать автомат, побежишь в наступление?

— Побегу, если нужно!

Замечаю, что он почти неуловимо вздрагивает, а костяшки на руке, лежащей на спинке стула, побелели от напряжения — он сжимает её так сильно, что кажется, еще немного, и древесина треснет. Создается впечатление, что вся его выдержка уходит на то, чтобы не наброситься на меня. Надеюсь, это игра воображения.

— Я приехала не убивать, а помочь, — продолжаю я в надежде все же сменить тон разговора. — Я хочу перемен. Я верю в ваши цели. Я давно с Шепотом и не просто так.

Его эмоции снова становятся неразличимыми или отсутствуют вовсе.

— Я отвечу на твои вопросы, — произносит он, неспешно обходит стол, выключает карту и жестом приглашает меня сесть. Я подхожу, но садиться не спешу. Внимательно изучаю его лицо и вижу лицо Бонта, но напряженная челюсть, слегка сведенные брови и острый взгляд делают его непохожим на себя. Хочется увидеть его улыбку.

— Ты… помнишь меня? Все, что было? — спрашиваю я, не смущаясь от того, что голос дрогнул.

— Нет, — отвечает он, прищурившись. — У меня только свои воспоминания.

— Почему тогда дал поцеловать тебя?

— Из всех вопросов именно этот интересует тебя больше всего?

Пренебрежение вновь ущемляет достоинство и провоцирует внутреннее закипание. Если я буду кричать и махать руками, это приблизит меня к цели? Правильно. Королева здравомыслия? Докажи.

— Хотела бы увидеть на моем месте Бонта? — спрашивает он с усмешкой, не дожидаясь моего ответа.

Первая мысль кричит мне в самое ухо, что да, но я отмахиваюсь от ее назойливого жужжания. Повелительница сдержанности. Собравшись с мыслями, я отвечаю, и наконец выходит правильный, спокойный и уверенный, тон:

— Когда я ехала сюда, полагала, что оставляю Бонта. Сейчас я хочу видеть перед собой главу Шепота, который ответит мне, что я должна сделать, чтобы заслужить доверие.

Его брови слегка дергаются вверх, морщинка на переносице исчезает. Он продолжает внимательно изучать меня. Кажется, мои слова заинтересовали его.

— Продолжай, — командует он негромко.

— Я в Шепоте уже много лет, ни разу не подводила и всегда по мере сил выручала его членов, попавших в лапы блюстителей. Да, я дочь министра, да, я пользовалась ее деньгами, но я не выбирала мать. Зато я могу выбрать, какое будущее хочу строить и что готова сделать для этого.

— И что же? — спрашивает он, уголок его губ изгибается в подобии усмешки, и это все-таки выводит меня из себя.

— Все, Маль! — перехожу на крик, интонационно выделяя непривычное имя. — Если в том обращении была правда, я готова сделать все, чтобы это будущее стало возможным! И ты ни хера не похож на героя, которого мы все ждали, а твой маленький секрет не добавляет к тебе доверия. И я не знаю, как поверить тебе, но у тебя армия, эта долбаная карта с фигурками и цель свергнуть власть. Может, на данный момент этого достаточно? Может, этого хватит, чтобы сдвинуть болото с мертвой точки, а там разберемся с последствиями твоей психопатии в масштабах государства?

Я замолкаю, готовая к встречной вспышке гнева, но Маль слегка откидывает голову назад и смеется в голос. А вот и улыбка. Совсем другая.

Его лицо снова становится серьезным, он возвращает ко мне взгляд и произносит:

— У нас здесь армия, Вики. Здесь соблюдают субординацию.

— Да без проблем, — говорю я с вызовом, в своей манере. — Как тут к тебе обращаются? Генерал? Повелитель?

— Без оскорблений, — отвечает он, пронизывая меня таким взглядом, что я невольно сглатываю и молча киваю. Понятия не имею, что за ним следует, но уже второй раз ловлю предчувствие, что не хотела бы знать.

Я смотрю на стул и все же раздумываю над его предложением сесть, надеясь, что так мой темперамент перейдет в более сдержанную фазу. Маль замечает мою нерешительность и садится напротив. Облокотившись на стол, он слегка подается вперед, не отводя от меня взгляда, сурового, исподлобья. Он хотя бы моргает?

Замираю на секунду — я уже видела эту позу. В той записи, с которой началась война. Приходит окончательное осознание, что передо мной не тот человек, который дарил мне букет пионов. Не выдерживая напряжения, все же отодвигаю стул и, усевшись, спрашиваю:

— Почему ты не обратился к людям открыто? Уверена, добровольцев бы было больше, если бы они увидели настоящего человека.

— Я озвучил причины в своей речи, — отвечает он. — Повторить?

Медленный вдох. Протяжный выдох. “Я отвечу на твои вопросы”. Но только на те, которые окажутся достойными самого предводителя восстания. Я начинаю подозревать, что он все же знаком с уровнем моего самоконтроля и специально испытывает его на прочность, чтобы получить повод вернуть меня в камеру.

— Что мне сделать, чтобы доказать верность Шепоту? — упрямо повторяю я.

Он усмехается и неопределенно пожимает плечом.

— Шепфорд сегодня тоже обратился к народу. Хочешь послушать?

Его предложение меня удивляет, но я уже сутки жажду утолить информационный голод, поэтому сразу киваю. Он активирует голограмму, и между нами появляется полупрозрачное изображение карты столицы. Небрежным жестом он смахивает ее и выводит на экран видеозапись. Между нами всплывает крупное лицо главы государства. Отмечаю, что он давно не показывался на публике — постарел и стал выглядеть еще более зажравшимся, но старательно рисует на лице скорбную патриотичную гримасу и пытается изобразить грусть в глазах. Охотно верим.

Речи Шепфорда всегда длинные и редко наполнены смыслом, и во время затянувшегося вступления я невольно фокусируюсь на лице Маля, глядя сквозь голограмму. Он смотрит на Шепфорда с нескрываемым презрением. Его губы изогнулись в кривой усмешке, он тяжело дышит, явно с трудом сдерживая эмоции. В моем окружении мало кто восхищается правителем, но в его позе и взгляде ощущается чистая, неподдельная ненависть. Остается только гадать, направлена она лично на него или на режим в целом. Это чувство мне кажется естественным для предводителя восстания, но его признаки на таком знакомом лице почему-то пугают меня.

“Шепот — террористическая организация, и сегодня это будет закреплено документально”, — продолжает вещать голограмма.

Ожидаемо. Теперь они имеют право казнить каждого, кто так или иначе был пойман на связи с Шепотом. У меня был один суд, на котором мать откупила меня, но, полагаю, материалов того дела достаточно. Законы обратной силы не имеют? Расскажите это Шепфорду. Выходит, не зря я уехала из столицы. Ехать в другом направлении, может, и стоило, но я подумаю об этом после войны, в ретроспективе.

Лицо на голограмме печалится все сильнее и напоминает гражданам об уровне ответственности за участие в террористических организациях.

Маль будто чувствует, что я смотрю на него, и переводит взгляд на меня, приподнимая бровь. Он молчит, и я не отвожу глаз. Начинаю осознавать, что перестала слушать речи Шепфорда минут пять назад.

— Не впечатляет? — спрашивает он.

— Мне уже поздно впечатляться, — отвечаю тихо. — Захотят казнить — найдут за что, я скрывалась плохо и попадалась много раз. Наверное, у меня и не было варианта оставаться. Валить на самолете матери или ехать сюда. Я сделала выбор.

Маль вновь вырубает экран и поднимается со стула. Его лицо вновь становится непроницаемым.

— Я говорил, что Шепот готов гарантировать безопасность сторонникам, и не собираюсь делать исключений из-за твоей матери. Но с твоей стороны тоже потребуются некоторые гарантии. Твой телефон тебе вернут, но он будет прослушиваться. Устройство на руке деактивируем.

Он достает телефон и звонит кому-то. Надеясь отвлечься, подхожу к окну. Слышу его разговор — он отдает какие-то распоряжения, вызывает в кабинет техников. Знала бы, что так близко знакома с начальством, давно бы попросила деактивировать эту хрень.

Разглядываю мрачное небо и одинаково унылые здания. Их специально проектировали такими серыми, под стать северной погоде? Взгляд цепляется за растянутый плакат на нескольких окнах ближайшего здания.

Маль заканчивает разговор и тоже подходит к окну.

— Что дальше? — спрашиваю я, продолжая всматриваться в буквы на плакате.

— Там написано “Убирайтесь, оккупанты”, — говорит он, и я резко перевожу на него взгляд, вновь встречаясь с его усмешкой.

— Что вы сделаете с ними?

— Отправим солдат, попросят снять.

— Попросят?

— Попросят. Утверждаешь, что на нашей стороне, но ждешь той же жестокости, что и от Шепфорда?

— Я не знаю, чего ждать, — говорю я спокойно, не отводя глаз. — Я не знаю тебя и, как выяснилось, ничего не знаю о Шепоте.

Он снова усмехается, и я вновь отмечаю его зрачки, которые не стали меньше рядом с источником света. Что-то принимает?

Он стоит на расстоянии вытянутой руки и смотрит на меня слишком долго.

— Каково это? — спрашиваю я, понимая, что перестаю справляться с волнением, и снова отворачиваюсь к окну. — Когда твое тело принадлежит не только тебе?

Он долго не отвечает, я поворачиваю голову и замечаю, что он смотрит мне под ноги. Я сразу прослеживаю за его взглядом, но он вытягивает руку и перехватывает пальцами мой подбородок, заставляя посмотреть на него. Его кожа обжигающе горячая, а от легкого касания по телу тут же пробегает волна мурашек.

— Ты задаешь слишком личные вопросы, — отвечает он хрипловато и убирает руку. Отворачиваясь к окну, добавляет уже тверже: — Мы предусмотрели места для временного размещения прибывающих в город. Тебя проводят к одному из них.

Я прикрываю глаза, собираясь с мыслями. Все не так плохо. Меня не будут держать взаперти. Но я приехала не для этого.

— Почему я не могу остаться здесь?

— Хочешь в женскую казарму?

Я кивнула и не сдержала любопытства:

— Здесь есть женская казарма? Много женщин?

— В этой части почти сотня. Есть другие.

— И все воевать будут?

— Не все. У нас хватает подготовленных солдат, и женщины среди них тоже есть. Не слишком много уточняющих вопросов для того, кто не собирает информацию?

Я закатываю глаза:

— Надеюсь, ты шутишь.

Но он не улыбается.

— Передвижения по городу лучше ограничить, за территорию пункта размещения без необходимости не выходить. Затишье среди местных может быть временным.

— Столица может напасть?

— В ближайшие дни точно нет. Воинские части в радиусе трехсот километров под нашим контролем. Их количество и оснащение интересует?

Я вздыхаю и предпочитаю проигнорировать вопрос. Снова устремляю взгляд под ноги. Пол покрыт светлым паркетом, ничего особенного. Не покидает чувство, что он не хотел, чтобы я смотрела туда. С таким окружением трудно не превратиться в параноика.

Раздается стук в дверь, я резко оборачиваюсь. Мое сердце подпрыгивает, а на губах сама собой растягивается широкая улыбка. Если эта рыжая макушка здесь, значит, все будет хорошо.

— Ади! — восклицаю я.

Дьяволенок широко улыбается и подмигивает мне, но сразу возвращает взгляд к командиру. Стоит прямо, держится напряженно — настоящий вояка, никогда бы не подумала. Разве что озорной блеск в глазах и плохо сдерживаемая улыбка выдают в нем моего друга.

— Сопроводи Вики в пункт размещения, — распоряжается глава оппозиции.

— Есть, командир. Разместим в лучшем виде, — не переставая улыбаться, отвечает он.

Я разворачиваюсь к Малю.

— Я приехала сюда не прятаться, — интонации снова выходят из-под контроля. — Почему я не могу остаться?!

— Я позвоню, когда нам понадобятся художники.

Сука.

— У меня нет никого в этом городе! — кричу я. — Хотела бы отсидеться — поехала бы к отцу или с Люцифером. Я оставила всех! Я хочу быть в Шепоте!

Он холодно спрашивает:

— Хочешь, чтобы я пожалел тебя?

Ненавижу.

— Да пошел ты, Бонт!!

— Я передам ему. Кэмерон, уведи Вики в соседний кабинет. Дождитесь техников для деактивации устройства и без промедлений покиньте часть.

— Да, командир. Спасибо вам.

Я собираюсь сказать еще что-то, но Ади крепко хватает меня за руку и настойчиво выводит из кабинета.

***

Я все еще тяжело дышала, а дьяволенок сжимал меня в объятиях.

— Тише, тише, — прошептал он. — С твоим характером надо радоваться, что ты не на гауптвахте.

— Ты будешь удивлен.

Ади отстранился, широко улыбаясь.

— Это ты сказал обо мне вашему командиру?

— Конечно, я. Думала, я тебя брошу?

— Спасибо тебе, — выдохнула я. Эмоции кончились и, заприметив стул, я тяжело опустилась на него, уперев голову в ладони.

— Мы что-нибудь придумаем, бунтарка. Никто не забудет про тебя.

— А ты? Ты пойдешь воевать?

Ади пожал плечами.

— Меня закрепили за одним из подразделений, в армии я был танкистом. Но пока, думаю, здесь больше полезен. Мне до сих пор нельзя тебе ничего рассказывать.

Я закатила глаза и максимально грубо попросила его заткнуться.

Вскоре в помещение зашел щуплый мужчина лет сорока в рубашке и с ноутбуком под мышкой. Тихим голосом попросил меня присесть за стол, поднес к моему предплечью неопознанное устройство и начал щелкать по клавишам компьютера. Его взгляд был таким грустным, что мои проблемы начали казаться мне мелочными.

— Тебя как зовут-то?

— Скотт, — ответил техник.

— Ты вот грустишь, Скотт, а я тебе завидую.

Человек посмотрел на меня и улыбнулся, и его лицо стало немного симпатичнее. Вернувшись к ноутбуку, он продолжил стучать по клавишам и спросил:

— Почему завидуете?

— Ты на вояку не похож, а тебя в Шепот взяли. Я, может, тоже в боевых искусствах не преуспела, но знаешь, сколько я полицейских вырубила за свою жизнь?

Скотт перестал печатать по клавишам, но глаза на меня не поднял. Помолчав немного, будто набираясь смелости, он все же ответил, продолжая буравить взглядом экран:

— Не вы дали им жизнь, чтобы забирать. И не вы дали им тело, чтобы калечить.

Я промолчала и почувствовала себя так неуютно, что захотелось отвести взгляд. Но я не люблю отводить взгляды.

— Пацифист, что ли?

— Да, — ответил он тихо и продолжил забивать код в компьютер.

— Сочувствую, — сказала я со вздохом и посмотрела на Ади. Он пожал плечами и усмехнулся. — Как тебя тогда в Шепот занесло?

— А меня не спрашивали, — ответил он с неизвестно откуда взявшейся силой в голосе и захлопнул компьютер. — Готово, это устройство больше никто не сможет включить.

Я кивнула почти благодарно и проводила неуклюжего техника глазами до выхода. В эту минуту я почувствовала себя маленьким ребенком, который возомнил себя взрослым и отчаянно пытается сделать что-то такое, чтобы окружающие поняли, насколько он серьезен. И чем меньше на меня обращали внимания, тем громче я кричала о своих свершениях.

Мысль показалась слишком здравой, чтобы думать ее прямо сейчас, и я решила отложить ее до завтра.

— Веди меня, маленький дьявол. В вашей части так душно, что я начинаю мечтать об освежающем северном воздухе.