25 (1/2)

Небритый рыжий таксист одичало косился на Аньку. Даже свет зажег не ради того, чтобы разглядеть выданные ему купюры. На деньги он вообще не смотрел. Она могла рассчитаться за поездку листьями ранетки, он бы и не заметил.

— Девушка, можно телефончик ваш?

— Сдачи не нужно, — сухо ответила она и вышла из машины.

Зрелищный закат подошел к концу, на город опустились густые сиреневые сумерки. Двор пустовал, а ключи от дома, как назло, были совсем короткими. Таксист за ее спиной красноречиво заглушил двигатель, и она затосковала по временам, когда к железной двери подъезда полагался не беспомощный магнитный кругляшок, а пятнадцатисантиметровая зазубренная дура, которая хорошо смотрелась бы в печени любого, кто вздумает ее преследовать.

Она соображала, как лучше поступить: резко обернуться к нему и отлаять или изобразить разговор по телефону, глядя на окна, словно оттуда кто-нибудь мог наблюдать за ними обоими.

— Ань! — На желто-зеленом заборчике у подъезда обнаружилась Жека. Одна сигарета торчала у нее за ухом, вторая — во рту, отросшие волосы были перевязаны резинкой и умоляли, чтобы их кто-нибудь причесал. — А-ань!

Этого еще не хватало…

Рыжий таксист уже выбрался со своего места и стоял, придерживая открытую дверь автомобиля, но подходить явно передумал. Анька не сводила с него глаз, покуда он не нырнул обратно в свой драндулет, завел его и укатил прочь со двора.

— Привет, чучело. — Улыбку ей пришлось имитировать.

В эту минуту ей больше всего хотелось шугануть Баширову с забора, отправить восвояси и затариться водкой в ближайшем супермаркете.

Жека, кажется, заметила ее искусственную улыбку. Она таращилась ей в лицо, силясь понять, что не так.

— А машина твоя где? — спросила она.

Вместо ответа Анька сначала вытащила у нее ту сигарету, что торчала за ухом, потом отобрала вторую, прикурила одну от другой. Табак отдавал жженой чайной заваркой, и голова у нее слегка закружилась.

— Я думала, ты вообще сегодня домой не приедешь, — укорила ее Жека.

В этом была значительная доля истины. Если бы не Алова с ее ублюдочными выходками, сидеть бы Башировой тут до рассвета.

Ефремова выдавила из себя очередную улыбку.

— Мы же договорились на завтра. Давно ждешь? Опять что-то с Рейгель?

— С Рейгель, — подтвердила та. — И с тобой тоже.

Надежда, что Жека все поймет по ее изнуренному виду и отложит свою исповедь, мелькнула и исчезла. Все еще улыбаясь, Анька подавила раздражение.

Они помолчали. Баширова сделала последнюю затяжку, запулила окурок в палисадник у себя за спиной, посмотрела на нее снизу вверх взглядом приютской собаки. Анька не выдержала: потрепала ее по голове, притянула к себе. Баширова уткнулась головой ей в живот и засопела.

— Ты ужинала? Заказать что-нибудь?

С тех пор как из ее жизни исчезла Калина, в холодильнике было шаром покати.

— Закажи, — прогудела Жека, потерлась о нее лбом и снова подняла свои бездонные жалобные глаза. — Правда, Ань, я б не приперлась из-за херни.

— Начинай, — вздохнула Анька и отправила недокуренную сигарету вслед за Жекиной.

— Верка замутила тут с одной… — Баширова дотерпела аж до лифта, стряхнула с себя сиротский вид и приобрела деловитость гонца, принесшего из-за морей важное известие.

— Я точно должна об этом знать? — перебила Ефремова, попутно выискивая в телефоне доставку суши.

Слушать одно и то же по десятому кругу ей не хотелось. Рейгель искала серьезных отношений, Жека в ответ шумно страдала, пока очередная Веркина попытка не терпела крах. Потом следовало короткое затишье, и все повторялось.

История, знакомая ей от первого до последнего слова. Менялись в ней только имена. Проблема была выдуманной и зиждилась исключительно на древней народной поговорке про косу и камень.

Одной из них следовало перестать строить из себя святую великомученицу, а второй — ставить рекорды по уничтожению всех человеческих представлений о нравственности. Произойди обе эти вещи одновременно, Рейгель и Баширова обрели бы искомое. Но в последние несколько лет они так вошли в свои роли, что, казалось, делали каждая свое дело исключительно в отместку другу другу.

— О-о да, — протяжно сказала Баширова. — Ты должна. Только потерпи, это издалека надо начинать.

Дряхлый лифт-залипайка изволил приехать откуда-то с недоступных высот, и ей пришлось прервать свой рассказ, чтобы с энтузиазмом понажимать кнопки. Ефремова у нее за спиной не сдержалась и возвела очи к потолку.

— Короче, на меня тут разочек как накатило. Решила: все, хорош ерундой страдать, а то глазом моргнуть не успею, окрутит Верку какая-нибудь борзая и увезет в Данию жениться. Вон, Петревич со своей уже скатались, сидят теперь довольные. И я так посмотрю, жениться-то все ездят, а чтоб разводиться — ни разу не слыхала. Это ж получается, случись что, Верка так и будет женатая ходить до конца дней? Дай, думаю, скажу ей — мол, все, сдаюсь, чищу списки контактов и начинаю быть паинькой, а ты бери меня всю, бери без остатка. Ну и, в общем, пока я булки мяла, ее уже прибрали по-серьезному.

Анька, не услышавшая ничего нового, вскинула брови в знак того, что ждет необычного поворота, и стала вбивать номер карты в поле оплаты доставки. Лифт довез их на восьмой этаж и там с полминуты угрожающе молчал, прежде чем изволил раздвинуть двери.

— Баба эта ее новая оказалась ну просто жесть. — От распирающих ее впечатлений Жека подпрыгивала, как кипящий чайник. — Явно не наш клубный курятник, понаехала откуда-то. Вся такая из себя — рожа деловая, сама как пуля резкая, ну ты поняла. Если бы понты светились, у нас бы, блядь, полярный день наступил. Верке, понятно, башню вместе с фундаментом снесло. Сразу, типа, — все, прощай, Женечка, не звони и не пиши, у меня большая любовь.

— Досталось тебе? — Аньку усмехнулась, впуская ее в квартиру.

— Я сама ушла, — рьяно возразила Жека, сдирая с себя кроссовки. — Если она решила, что я за ней бегать стану…

— Нравятся же тебе сложные женщины, — пробормотала Анька, разглядывая себя в зеркало у двери. Вроде выглядит нормально. Не скажешь, что полчаса назад ее поимели и вышвырнули за порог. Причем поимели таким диким и извращенным способом, какого она и представить себе не могла.

Баширова уже забралась с ногами на диван и вещала из гостиной:

— Мне нравятся умные. В кью этого ай-кью я мечтаю вставить минимум три пальца. Ты там слушаешь меня вообще?

— Господи, Жека, как тебя земля носит?..

Она мечтала остаться одна в тишине, чтобы компанию ей составили несколько убойных шотов и, возможно, лезвие, хоть она и зарекалась так делать, но Баширова ее отвлекла, и она уже целых десять минут не переживала бесконечного унижения, которому ее подвергла эта мерзкая сука.

— А теперь если ты стоишь, то сядь. — В предвкушении убойного эффекта голос Жеки зазвучал торжественно. — Помнишь, ты мне рассказывала про своих подружек? Альбина и Полина. Вот с Альбиной Верка как раз и встречается.

— Что ты сказала?!

— И прикинь, как я про нее узнала? — Баширова купалась в лучах славы и наслаждалась своим бенефисом. — Собиралась идти бить морду этой вражине, чтоб отвалила, а она меня как увидела, сразу че-то заюлила, в машину меня зазвала, давай забалтывать. А у самой в бардачке браслет, как у тебя. И знаешь, что на нем написано? «Пелагея» там написано!

Анька все-таки решила послушать Жекиного совета и села на первое, что подвернулось, — на скамейку с обувью в прихожей.

Браслет? Она все ещё таскает с собой этот дурацкий браслет?

— Ты не ошиблась? Может, они просто… коллеги.

Она сама поняла, что ляпнула глупость. К тому же до этого момента она ни разу не вспомнила, что Рейгель и Алова работают вместе. Отлично. Дотрахалась до потери памяти.

— Ну-у, — Баширова возвела очи к потолку, — может, и коллеги. Может, они там вдвоем статьи пишут или читают стихи под луной, только на этой твоей Альбине пробы ставить негде. Такая хочешь не хочешь догонит и выебет, а Верка на нее смотрит, как дитя на киндер-сюрприз. И не очень-то мне верится, будто это из-за совместных чтений Лермонтова… А, нет, погоди. Так ты знала, что она в городе?!

Ефремова нехотя кивнула. Жека оживилась пуще прежнего:

— Вы с ней вроде злейшие враги, да? Я же и пришла тебя предупредить — здесь она, и ни много ни мало крутит с нашим милым котеночком. А котеночек мне так и сказала: типа, «люблю — не могу, у нас общие ценности и принципы, и ты даже не представляешь, что значит быть с такой, как она». Конец цитаты.

В любой другой ситуации Анька смеялась бы до слез, услышав об общих ценностях Аловой и Верки, но сейчас она в задумчивости кусала губу и глаз с Жеки не сводила. Она очень не любила получать дурные известия по вечерам — усталость мешала мыслить ясно и отделять эмоции от фактов. Хотя чего тут отделять? Если Баширова не сочиняет — а с чего бы ей сочинять подобную дичь, — то Алова поимела ее не просто так, а с конфетти и фанфарами.

— Говорю же, я б зря не приперлась, — подытожила Жека, довольная выполненной миссией.

Анька вместо ответа разблокировала телефон и набрала Рейгель. Если кто и мог внести окончательную ясность в Жекину историю, так это она. Когда они вообще в последний раз созванивались? Неделю назад? Две? С каких пор ее жизнь успела превратиться в адскую мешанину вранья, криминала и тяжелого сексуального помешательства, да так, что она вообще обо всем позабыла?

Рейгель ответила не сразу, ждать пришлось долго.

— Чего ты хотела, Аня? — сердито поинтересовалась она.

Ефремова в растерянности отодвинула телефон от уха и на всякий случай проверила, туда ли попала.

— Привет, — сказала она, — ты в порядке? Я давно тебе не звонила.

— Могла бы и дальше не звонить, — отозвалась Верка, от которой не дождешься ничего плохого, кроме хорошего. — Я бы не расстроилась. У тебя теперь есть занятия поинтереснее, правда? Новая подружка. Как тебе с ней спится, кстати, хотела узнать?

Анька устало прикрыла глаза. Сука, господи, какая же Алька больная сука. И какая же она, Ефремова, дура.

— Вера, — сказала она как можно спокойнее, — если твой теплый прием связан с Аловой, разреши мне кое-что про нее объяснить. Мы когда-то дружили. Очень давно.

— Я в курсе, — перебила ее Верка. — Ты не думала сначала спросить, может, она уже встречается с кем? Может, не стоило кидаться ей на шею с разбегу, раз уж вы решили возобновить вашу «дружбу»?

Сложно было поверить, что Рейгель способна вот так плеваться ядом. Ефремова терпеливо пропустила ее вопросы мимо ушей, тем более ответа они не требовали.

— Дослушай меня, хорошо? Она еще тогда начала заигрываться сверх меры со всеми, кто под руку подвернется. Я думала, она изменилась. Она правда сильно изменилась, понимаешь? Но похоже, ей просто захотелось свести со мной счеты, и на этот раз подвернулась ты. Я только сейчас узнала, что она втянула в наши разборки еще и тебя. Извини, пожалуйста, этого не должно было произойти. Только не с тобой.

— Все? — поинтересовалась Рейгель. — А теперь слушай, что я тебе про нее объясню. Мне глубоко плевать, кто и с кем сводит какие-то счеты. Думаешь, я дура и не понимаю ничего? Не надо мне намекать, будто ты — ее бедная жертва. Когда вы сосались позавчера у подъезда, несчастной ты не выглядела.

Анька мысленно застонала. Она чувствовала себя экзорцистом, который пытается достучаться до заложницы дьявола, сидящей в одной ночнушке на потолке и изрыгающей проклятия. Дьявол ощутимо выигрывал.

Верка тем временем все глубже уходила в вираж:

— Да, она не образец праведности, но если ты мне звонишь, чтобы я ушла с дороги, то плохо стараешься. Думаешь, я не знаю, что вы все считаете меня добренькой дурочкой? — Она больше не могла говорить с ехидством, и в ее голосе появились истерические нотки. — Так вот — хватит! Не знаю, чего ты от меня хочешь, но я никуда не уйду, поняла? У тебя все есть, вот все, чего только можно пожелать, а у меня такого никогда раньше не было, и если я сейчас ее прощелкаю — больше не будет! Поэтому мне плевать! Плевать, будь ты мне хоть сто раз подруга! Подруги так не поступают! Ты поняла? Поняла меня? Я никуда… — она отчетливо всхлипнула, — я никогда…

Убедить в чем-либо Рейгель не представлялось возможным. Она вся отдалась аффекту и говорила, захлебываясь слезами. Анька вспомнила, что раньше была не так уж плоха в стратегиях, и прямо сейчас у нее появилась возможность для маневра. Тем более он напрашивался сам собой.

— Нет, — сказала она, — мы сделаем по-другому. С дороги уйду я.

Верка замолчала, шумно перевела дыхание.

— Вы больше не будете с ней встречаться? Ты это хочешь сказать?

— Не будем. Между нами произошла какая-то странная ерунда, и сегодня мы с этим покончили.

Рейгель в трубке судорожно вздохнула.

Она не раз и не два приходила к ней домой прорыдаться из-за несчастной любви, и Анька догадывалась, что сейчас она вытирает нос рукой, забив на хорошие манеры.

Ей стоило бы обидеться, а то и рассердиться, что Верка запросто готова похоронить их многолетнюю дружбу при первом же конфликте, и, боже, ради чего! Никому из их компании, а уж Ефремовой особенно, и в бреду бы не привиделось, что однажды ей придется соперничать с Рейгель. Но обидеться не вышло. Вместо этого ей стало так ее жалко — беднягу, попавшую в силки неведомых Алькиных интриг. Ревнующую, расстроенную и готовую разнести в пыль все близкие отношения ради бабы, которой она, скорее всего, даже не нужна.

— Правда? — тихо спросила Верка.

— Правда.

— Обещаешь?

— Да, — ответила Анька и быстро сбросила вызов, чтобы ненароком не услышать, как Рейгель выходит на новый круг рыданий.

Она еще немного посидела с закрытыми глазами, размышляя, как поступить дальше. В жалость к Верке примешивалось что-то еще. Нечто похожее на досаду, как бывает, когда интересное кино выключили на середине. Там, куда ее раз за разом отводила Алька, было хорошо. Гораздо лучше всего, что она могла придумать для себя самой.

Ну вот она уже и сожалеет о том, что с ней обошлись как с позорной подстилкой. Приехали.

Когда Ефремова наконец открыла глаза, то обнаружила Жеку, которая озадаченно таращилась на нее с дивана.

— В рот мне ноги, — с чувством сказала она. — Вот это сюжет.

Запиликал домофон.

— Суши, — вяло отозвалась Анька. — Спустись, а? Я что-то устала, сил нет.

***

Конечно, она проплакала половину ночи и потом больше не смогла уснуть, не помогли ни глицин, ни валерьянка.

Анькино великодушие ее раздавило. Ах, как Рейгель была бы счастлива, если б та тоже принялась язвить. Сразу стало бы понятно, что она задета, воспринимает Верку как соперницу и хочет отыграться. А она просто взяла и уступила. Как ребенку, надувшему губы из-за проигрыша в настолке, чтобы только нюни не распускал. В представлении Ефремовой, она даже нормальной ссоры была не достойна. Слабачка. Рохля.

Из-за этого Рейгель еще сильнее чувствовала себя неблагодарной предательницей, заплатившей злом за все сделанное ей добро. «С дороги уйду я». Да пусть кто-нибудь попробует заявить, что это не было сказано специально, чтобы выставить ее полным дерьмом! Хотя последнему дураку понятно, что все время, которое Алька не проводила с ней, она провела с Ефремовой. Ей, Верке, по умолчанию, по праву первенства полагалось первое, второе и десерт, а достались только объедки с барского стола. Так пусть она себе в задницу засунет свое великодушие!

Господи, какая же она несчастная… Тридцатник на носу, а ничего у нее так толком и не складывается.

Объяснения этому феномену не существовало, но женщины Верку всегда бросали первыми. Из них лишь одна не изменила ей, прежде чем исчезнуть с радаров, и лишь одна заявилась обратно, хотя лучше бы не заявлялась. После двух ошеломительных леваков, последний из которых был с мужчиной, она отчего-то решила, что потеряла в лице Рейгель свою судьбу и предназначение, немедленно заняла сторожевую позицию у ее дома, завалила почтовый ящик открытками с признаниями в любви и украсила бумажными гирляндами из сердечек заросли топинамбура в клумбе у подъездной двери.

Отогнать ее удалось только Жеке, которая не стала тратить время на дипломатию и, хотя сталкерша была на полголовы выше, выловила ее во дворе, приперла к шершавой стене пятиэтажки и лаяла ей в лицо: «Че тебе тут надо? Ты че тут, блядь, забыла, а?», агрессивно выпятив подбородок на манер гопника, взявшего за жабры тихого отличника в переулке.

— Еще раз тебя увижу — руки вырву и в жопу засуну, — известила она несчастную, отпуская ее на свободу. — Давай, давай, шурши отсюда, мышь батарейная.

Верка своих бывших не понимала, как ни силилась. Они без конца искали некое заветное «то, чего не может быть», но найти не могли, и неутоленное желание гнало их из постели в постель.

До Башировой всем им было далеко, но даже такая распущенность вызывала у Верки отвращение, и она, не отдавая себе отчета, еще при знакомстве начинала ждать неприятных сюрпризов.

Она опасалась приглашать их в свою жизнь, делить с ними собственную кровать и завтраки на крошечной кухне. Так и жила в ожидании какого-то специального сигнала, который дал бы ей понять — перед ней та самая, кто станет ее судьбой. И после очередной неудачи убеждалась, что ни одна из них не была любовью всей жизни и даже близко не годилась на столь серьезную роль. В каждой было что-то не так.

Одна с раздражающей брезгливостью проверяла ложки в кофейнях и, поплевав, непременно протирала их подолом футболки, прежде чем опустить в чашку.

Вторая сразу после секса любила демонстративно вынимать из-под кровати тетрадку, в которой хранились записанные от руки любовные стихотворения, и водить пальцем по строчкам с таинственным видом. Верка обязана была знать, что бесчисленные поклонницы посвящали возвышенные строки ее неземной прелести. Рейгель как-то заглянула ей через плечо, наткнулась на легендарное «Еще томлюсь тоской желаний…» и за каким-то бесом сказала: «Но это же Федор Тютчев», после чего ее немедленно выставили вон.

Третья соглашалась на элементарные гигиенические процедуры только под деликатным Веркиным давлением, а пойманная с поличным на очень горячей и откровенной переписке в чате, заявила, что просто не любит домашней тирании, и обозвала Рейгель «доставучей мозгоклюйкой».

Четвертую бесконечно преследовали несчастья. Она то теряла чужие ключи, то срочно уезжала в дальнюю деревню, чтобы позаботиться об еженедельно умирающей бабушке, то у нее уводили кошелек со всей зарплатой разом. Верка одалживала и одалживала ей денег, пока не выяснила, что под личиной умирающей бабушки скрывалась девица из соседнего города, которую нужно было регулярно выводить на кофе и променады, а ее щедрое спонсорство играло ключевую роль в их крепком любовном треугольнике.

Все, чего она искала, содержалось лишь в одном человеке. В Аловой.

Та явно не нуждалась ни в Веркиных жалких заработках, ни в преследованиях, ни в воображаемых поклонницах, и даже чистота ложек в общественных заведениях не вызывала у нее особого интереса. Рейгель действительно мало знала о ней, но уже могла запросто представить, как та сидит на подоконнике в ее квартирке и курит в открытую форточку. Большего счастья ей не требовалось, но как его достичь, она не представляла.

С тех пор как она поселилась на правом берегу в типовой однушке — второй этаж, тридцать два метра вместе с балконом, роскошный вид на такую же обшарпанную пятиэтажку, как у нее, — прижиться вместе с ней смогли только худосочное лимонное деревце в оранжевом горшке и Жека, которая приживалась где угодно, как сорняк.

Верка попыталась вспомнить, почему Баширова вообще очутилась в ее квартире.

Просто однажды та заявилась поздним вечером, угрюмая и какая-то пыльная, словно ее катали по асфальту, буркнула: «У тебя переночую, ага?» и в самом деле осталась на ночь. Через несколько дней снова возникла на пороге, но тут уже изволила объясниться, потому как под глазом у нее сиял и переливался всеми зловещими оттенками свежий синяк. Она бы не посмела раскрыть тайну его появления сердобольной квартирной хозяйке Люции, так что Верке пришлось выслушать подлинно шекспировскую историю, в которой оказались замешаны действующая балерина из труппы театра оперы и балета, студентка аграрного института, наладчица железнодорожных механизмов и летающий разводной ключ.

Первая страдала грехом прелюбодеяния, вторая — страстью к доносительству, а третья легко впадала в ярость, да к тому же имела под рукой широкий набор инструментов.

В тот раз Баширова проторчала у нее дома больше недели, пока не обрела божеский вид. За это время она успела там освоиться, дважды поругаться с Веркой из-за брошенных мокрых полотенец, сожрать стратегический запас глазированных сырков, починить фторопластовой лентой подтекающий вентиль в ванной, прикрутить разболтанную дверцу кухонного шкафа, а потом перемыть все окна и полы вместе с плинтусами.

После этого стало сложно прийти к однозначному выводу насчет пользы и вреда от Жекиного пребывания в доме. Тогда-то Верка и сделала копию ключей, чтобы та не сидела в заточении, пока она работает.

С тех пор Жека заявлялась без предупреждения в любое время дня и ночи. Иногда ее посещения можно было определить разве что по разоренному холодильнику, из которого выели все самое привлекательное.

Наверное, и к лучшему, что Верка ее выгнала. Надо только еще попросить вернуть ключи. Если однажды Алова все-таки сюда заглянет, не нужно будет беспокоиться, что внезапно к ним ввалится Баширова и все испортит. И если Анька отойдет в сторону, как обещала, то рано или поздно Алова захочет к ней прийти. Точно захочет.

Ее раздирали противоречия, она уже не понимала толком, поступает ли правильно, теряя близких подруг, или впервые в жизни делает все верно. Просто следует за самым горячим своим желанием и не глядит по сторонам.

Рано или поздно они должны были… нет, просто обязаны были ее понять и простить. Хотя бы за то, что она тоже многое понимала и прощала: бессилие Ефремовой перед враждебными выпадами Калины, из-за которых она больше не приглашала Верку к себе, Жекино разгильдяйство и удручающую тягу волочиться за каждой доступной и недоступной юбкой.

А ведь это из-за привычки всегда во всем сомневаться и всем подряд уступать ее теперь ни во что не ставят. Но на самом-то деле ничего криминального она не совершает. Просто негодует на творящуюся с ней несправедливость и пытается сберечь то, что ей дорого. Почему другим можно, а ей нельзя?

С этими тягостными мыслями Верка доехала до редакции и застала необычайное оживление в коридорах.

— Кухню доделали, — сообщила ей кудрявая Марина, тащившая картонную коробку, в которой что-то позвякивало. — Приходи, поможешь посуду распаковывать.

Мимо них с деловым видом промаршировала Божковская, на ходу щелкая пузырчатой пленкой.

Не пристроенной к общему ликованию оказалась только стажерка Аленушка, преданно ждавшая Рейгель у двери их кабинета вместе со своей сумкой.

Верка сдержала невесть откуда взявшееся желание отправить ее распаковывать посуду, тем более лишь на это стажерка и годилась. Она усадила Аленушку по другую сторону стола, выдала ей свой макбук, нашла первое, что попалось — доисторический выпуск «Дорожного патруля», и велела сделать заметку из каждого сюжета.

Впрочем, занятие это было бесполезное. Аленушка плодила витиеватые описания — «ни один свет фонаря не светил на боковину шоссе у смежности асфальта с травяными покровами» — и смотрела на Рейгель глазами испуганной мыши, когда та отправляла ее переписывать.

— А можно сегодня писать про другое, не такое страшное? — жалобно попросила Аленушка.

— Нельзя, — раздраженно ответила она, потому что придумывала, как бы спокойно поработать, не прерываясь на дурацкие вопросы.

В дверь без стука влезла деловая Божковская. Пузырчатая пленка свисала из кармана ее траурного черного пиджака.

— В почте материал для твоего раздела, ставь его наверх, текст оставляй как есть, — скомандовала она.

— А… — начала было Верка.

— Коммерческие интересы издания, — сурово оборвала ее Марта и исчезла.

Рейгель открыла присланный файл, призадумалась, вспомнив Алькино «никаких московских рож». Но Божковская командовала так, будто точно знала, что делает. С тяжким вздохом она отправила на сайт заметку, которая смотрелась инородно во главе других ее материалов, словно призывала жать ссылку без регистрации и СМС.

Все остальное произошло очень быстро. Суета в коридоре вскипела, послышался недовольный голос Аловой:

— Собираемся. Планерку никто не отменял.

Она без стука распахнула дверь их кабинета, увидела Аленушку и коротко бросила Верке:

— Выйди-ка сюда.

Одолеваемая самыми дурными предчувствиями, она отправилась на зов.

— Уважаемая редакция, — редакторша вроде ни к кому не обращалась, но движение в коридоре замедлилось, — пять минут назад в разделе «Культура» был опубликован важнейший материал. Взгляните, будьте добры. «Известная певица поразила всех своей женственностью».

— Я не… — начала было Верка, холодея от ужаса.

— Женственность — это теперь инфоповод? Что дальше? Обсудим, как Бородина похудела после родов? Вера, снимай материал и после планерки зайди ко мне.

Через коридор к ним пробежала взволнованная Марта, вцепилась Аловой в рукав, привстала на цыпочки и быстро что-то зашептала. Алька слушала, брови ее поднимались, и в конце концов она рассмеялась.

— Снимайте материал, — повторила она. — И деньги им верните. Обходительно и с глубокими реверансами. Хотя нет, не надо, я сама с ними свяжусь. Вера, скажи, почему мы — содержим рубрику «Культура»?

Она едва смела поднять на нее взгляд

— Чтобы… была позитивная повестка.

— Именно. — Алова глядела с ласковой издевкой. — Люди должны знать, что этот мир состоит не из одной лжи, страданий и уголовщины. Твоя задача — сохранять эту повестку и не допускать в ней манипулятивных текстов. Кто управляет твоим разделом?

— Я…

— И с каких пор ты подчиняешься Божковской?

Верка не ответила. Все было и так понятно. Зачем только она выволокла ее из кабинета? Чтобы не позорить перед стажеркой или чтобы опозорить перед всеми?

— Молодой человек, где мне найти главного редактора? — важно и напористо произнес женский голос где-то в отдалении, а затем по ковролину глухо заколотили уверенные каблуки.

Алова и Верка посмотрели в направлении звука.

— Здравствуйте, Альбина Дмитриевна. — Звезда и надежда Игоря Саныча с туго стянутыми на затылке волосами требовательно протянула Аловой руку для пожатия. — Елена Баранова, «Вестник Сибири», старший корреспондент.

Та посмотрела на ее руку несколько удивленно и просто кивнула в ответ.

Елена, бывалая и матерая — не то что Верка, — ни на секунду не растерялась и перехватила невостребованной рукой папку, которая торчала у нее под мышкой.

— Могли бы мы пройти в ваш кабинет и поговорить?

— Говорите здесь. — Алова пожала плечами. — Или вы хотите поделиться каким-то секретом? Тогда вам к Горисветовой, это она у нас принимает тайные депеши от посетителей.

— Хорошо. — Елена недобро стрельнула глазами в сторону Рейгель и тут же подарила ей мимолетную и чрезвычайно ненатуральную улыбку. — На вашем вебсайте есть информация о вакантных позициях, но нет никакой конкретики. Могли бы вы рассказать подробнее? Вы же очень молодое издание, вам может пригодиться мой опыт.

Верка пришла в ужас, представив, что ей придется вновь работать с Еленой. Это сулило бесконечные презрительные фырканья, закатывания глаз и прочие способы продемонстрировать Рейгель ее никчемность. В «Колонке» ей для этого и вредного Миши предостаточно, да и тот на чемпионате по закатыванию глаз продул бы Елене всухую.

— Что ж… — Алова привалилась спиной к стене и очень внимательно оглядела Елену. — У нас осталось одно штатное место в разделе «Культура», но здесь, к сожалению, не бывает старших и младших корреспондентов. Только обычные. Ничего другого я вам предложить сейчас не смогу.

«Она издевается?» Верка не верила своим ушам. Разве звезда и надежда не должна была очаровать Алову с первого взгляда? В ней было все, чего недоставало Верке, — твердый характер, натиск, энергия. Как она может кому-то не понравиться?

— Ничего, я бы попробовала, — после небольшой заминки решила Елена и теперь одарила улыбкой уже Алову. Однако эта улыбка оказалась градусов на тридцать теплее той, что досталась Рейгель.

Похоже, дела у «Вестника» шли из рук вон плохо.

— Вера, «Вестник Сибири» — это откуда ты уволилась на прошлой неделе? Вы когда-нибудь работали вместе?

— Да, мы работали вместе, — ответила Елена, опережая Верку. — Но я боюсь, Вера не может давать мне рекомендации, поскольку я не была у нее в подчинении.

— Хм… — Алова понимающе кивнула и посмотрела на Рейгель: — Что думаешь? Возьмешь человека? Я имею в виду в подчинение? Вы, Елена, извините, но это ее раздел. Последнее слово за Верой Яковлевной.

И Верка, чудом устоявшая на ногах, Верка, ненавидящая видеоролики, в которых больно падают люди, и не терпящая чужого унижения, внезапно сказала:

— Нет. Если последнее слово за мной — то нет. Слишком много лет в издании, аффилированном с властью. У нас все работает иначе, Лен. Ты сюда не впишешься. Просто не сможешь.

И, глядя в ее изумленное лицо, почувствовала, как сквозь все тревоги и сомнения где-то чуть ниже сердца пробивается незнакомое доселе чувство сладкого мстительного удовольствия.

После удивительно мирной планерки, на которой все оказались сплошь молодцами и умницами, она постучалась к Аловой, готовая каяться за проклятую женственность.

Марты в приемной не было, от нее остался только стойкий запах фруктового шампуня в том углу, где стоял компьютер, да солидный кусок пузырчатой пленки, засунутый под клавиатуру, чтобы не унесло сквозняком.

Алова, похоже, напрочь позабыла, что велела Верке явиться. Она сидела на окне, занятая перепиской в телефоне, и ничего вокруг не замечала.

Рейгель поборола секундное желание отвлечь ее и сказать, что она знает про неё и Ефремову. Что она вообще все знает. Что Анька ей звонила, а она повела себя как последняя дура и сволочь или, наоборот, — повела себя правильно, и теперь ей ужасно плохо, но рассказать об этом некому и спросить не у кого. Ошиблась она или сделала все как надо? Но она боялась пуще смерти, что за этот приступ откровенности Алова вышвырнет ее и больше не станет разговаривать. А тут еще Божковская, будь она неладна. Кто же знал, что ее нельзя было слушать?

Ожидая, когда на нее обратят внимание и закончат прерванную Еленой расправу, она стала разглядывать кабинет, вещей в котором не прибавилось. Те же стулья у стены, тот же пустой черный стол.

Стол этот будто делил комнату на две части. Та, где находилась Рейгель, предназначалась для посетителей и выглядела довольно мирно, а та, которую занимала Алова, несла отчетливую угрозу. Верка ни за что не смогла бы сказать, как именно она это понимала, но была уверена, что в ее кабинете не одна она чувствует себя в гостях у тигра. Барьер, отделяющий ее от опасности, выглядел ненадежным, и заходить за него без приглашения не стоило.

— Знаешь, что здесь было раньше? — внезапно спросила Алька, не отрываясь от своего телефона. — Прямо тут, где мы стоим? Пресс-бар. На самом верху. Говняный кофе, курабье и бутерброды с копченой колбасой. Коньячок. Курили все, аж потолок был коричневый. Гастритники инфарктниками погоняли.

— Я никогда сюда не поднималась, — призналась Рейгель. Прежде она не видела людей, которые могут разговаривать и писать сообщения одновременно.

— Он уже очень много лет не работал. Когда мы собирались занять этаж, от него только стойка осталась. Во время ремонта я приезжала сюда пару раз, пока ее не снесли. — Она закончила переписку и взглянула на Верку. — Повсюду разгром, палки и штукатурка, но стоило к ней прикоснуться, и этот пресс-бар просто обрушивался сверху. Стены цвета собачьей мочи, ободранные дерматиновые кресла. В одном углу кто-то ругается, в другом — жалуется. Сплошь хамоватые тетки да нечесаные мужики в стремных пиджаках или жилетках со ста двадцатью карманами. Призраки проклятого дома… Я попросила, чтобы здесь ничего от него не осталось, никаких следов. Чтобы ободрали все до самых перекрытий. Потому что, за очень редким исключением, это были призраки херовой журналистики.

Верка озадаченно промолчала. Алова продолжила:

— «Колонка-Экстра» — не мой проект. Он полностью разработан другим человеком. И этот человек всегда был большим противником херовой журналистики: сплетен, передергиваний, холуйских заигрываний с чиновниками и особенно дешевых кликбейтов.

Верка истолковала ее слова как крайнее неодобрение и тяжко вздохнула. Уж лучше бы она заставила ее каяться, чем причислила к призракам из пресс-бара.

— Мы все здесь заняты тем, что воплощаем в жизнь его идею. И людей я выбираю по одному-единственному принципу: могли бы они ему понравиться или нет. — Редакторша улыбнулась нормальной человеческой улыбкой, и такое Рейгель тоже видела впервые. Лицо у нее от этого стало какое-то совсем незнакомое, но лишь на секунду, а потом вернулась прежняя Алова. — Я уверена, ты исключительно умна, со слухом у тебя все в порядке, и второго такого разговора у нас не будет.

— Не будет, — пообещала Верка. — Марта настаивала на публикации, а я просто… не знаю… растерялась.

И сама услышала, как жалко это звучит.

Алька глядела на нее, будто насквозь видела. От этого Рейгель стало боязно находиться даже по другую сторону барьера, то есть стола, и захотелось оказаться хотя бы за дверью.

— Смотрю, ты не очень-то привыкла отказывать. Боишься, что тебя сочтут плохим человеком, если ты пошлешь кого-нибудь, чтобы отстоять свои интересы? Но как ты ни старайся, тебя все равно таковой сочтут. Не одни, так другие. Может, лучше пусть они получат от тебя, чем ты получишь из-за них? Как тебе вариант?

Верка кивнула. Вариант и впрямь был неплохой. На словах. Она опасалась, что проблемы начнутся сразу, как дойдет до дела.

Видимо, ее реакция Алову не убедила.

— Давай представим, будто я разрешила тебе все, — сказала она. — Даже так — в твои обязанности входит разворачивать с порога любого, кто станет мешать твоей работе или предлагать галиматью, вроде сегодняшней. Люди будут приходить к тебе просто потому, что могут решать через тебя свои проблемы, и тебе придется им противостоять. Поэтому тебе можно возражать, грубить, хоть спускать с лестницы. Над тобой нет никакого другого руководства, кроме меня, и если тебе нужно будет посоветоваться, звонить ты должна сюда. Ни Божковской, ни Горисветовой, только мне.

Рейгель снова кивнула, придавленная всеми этими можно, нужно, должна и убежденная, что сжиться с новой ролью окажется нелегко. Ей еще ни разу не хотелось спустить кого-нибудь с лестницы. С другой стороны, она совсем недавно расправилась с бывшей коллегой и глазом не моргнула. Может, не так уж это и трудно.

А потом Алова слезла со своего подоконника, подошла к ней, и как-то сразу стало понятно: нет никакого барьера, и тигра тоже нет, а есть лишь она, занимающая целый мир.

Она оказалась так близко, что остаткам Веркиного самообладания пришел конец. Она просто постаралась не заплакать, когда та провела пальцем ей по губам, наклонилась и легонько поцеловала.

— Посмотри на меня. Что-то не так?

— Все так, — выдавила она.

— Извини, я тебя совсем забросила. Дела.

Знала Верка ее дела. Их с Ефремовой дела. Но сказать ничего не могла.

— К лету я планирую стать посвободнее. Хочешь, уедем куда-нибудь?

Не дожидаясь ответа, Алова поцеловала ее еще раз, теперь уже как следует. И не отпустила, даже когда дверь в приемную открылась, Божковская сунулась за стеллажи с громким «Аль, слушай, что…», тут же осеклась, загремела своим креслом и больше им не мешала.

***

Все-таки она себя не порезала. На нее накатило тупое безразличие, какое случается только от безграничной усталости.

Утром, борясь с головной болью, Анька дошла до соседней кофейни, единственной открывающейся в семь утра, и там, с отвращением заталкивая в себя овсянку по цене белужьей икры, смотрела сквозь окно, как взбесившийся ветер гнет хилые деревца на другой стороне центрального проспекта.

Вэн остался ночевать на работе, а ей сейчас очень не хватало его спокойной монолитной защиты. Спрятаться было негде, и она думала только о том, как ненавидит себя, свою жизнь, дом, работу. Даже мысль, что однажды эта мутная история с кражами и убийствами как-то да закончится, вызывала у нее раздражение. Со стороны этой долбаной вселенной было бы невероятной любезностью подкинуть ей спойлеры. И желательно, чтобы они включали в себя срок окончания всех проблем.

Отдельным пунктом в списке ее удушающего раздражения стояла Алова. По ней следовало принять окончательное решение — никогда и ни под каким предлогом больше ее к себе не подпускать. Перешагнуть вчерашний вечер и идти дальше. Окончательные решения хороши уже тем, что после них не нужно больше метаться от одного сомнения к другому. Выбор сделан, остается только следовать ему, не допуская отклонения от курса.

А потом, когда Рейгель будет готова разговаривать без истерики, она все ей расскажет. По порядку и с красочными деталями, которые убедят кого угодно, даже ослепшую от влюбленности девицу. И если Алова задумала проучить ее из-за разборок двенадцатилетней давности, то пусть не обольщается. Ей, Ефремовой, тоже есть что сказать.