25 (2/2)
— Тебе придется мне доверять.
— Это самая сложная часть.
— Но тебе придется.
О, эти ее малобюджетные разговоры о доверии. Как можно было на такое купиться?
Она злилась из-за унизительного чувства, будто за именно это бездумное доверие ее и наказали. Алька действовала на нее отвратительно. Что за проклятый морок заставил ее забыть? Это же Алова. Алова! Та самая, которую никогда не волновали ничьи чувства, кроме своих собственных.
До начала рабочего дня оставалось еще полтора часа, и дома, не зная, чем себя занять, она минут пятнадцать проторчала возле шкафа в спальне, в котором тесно висела одежда, рукав к рукаву, словно втиснутые на полку книги. Алова, с ее стремлением к минимализму, сочла бы ее жуткой барахольщицей и оказалась бы совершенно права.
Она вздохнула и вытащила портплед, недавно вернувшийся из химчистки. Костюм был из недорогих, но в маленьком римском бутике, где она его отыскала, крошечная и почему-то очень сердитая женщина, трещавшая на своем языке без умолку, подогнала его так, что на ней он выглядел на миллион. Цвет ткани почти совпадал с цветом «эксплорера». Она швырнула костюм на кровать и села рядом, закрыв лицо руками.
Долбаная Алова.
Сука.
Чем она гордилась, так это своей способностью переключаться на работу в любой ситуации. Калина говорила, что и в падающем самолете она станет отвечать на звонки. Сейчас, стоило ей прикрыть глаза, она слышала, как Алька произносит: «Смотри на меня» мягким, не терпящим возражений тоном, от которого позвоночник пронзает ледяная спица ужаса.
Наверное, дело в том, что ей не хотелось переключаться ни на какую работу. Одна мысль о возвращении в офис вызывала паралич, но идти было нужно. Еще пару недель назад она улетела бы туда на крыльях, только там ей и удавалось забыть о проблемах, но теперь проблемы стремительно размножались делением, оказывались везде, всюду, даже воздух вокруг нее состоял из проблем, требующих немедленного решения. Слишком много для нее одной.
Голова продолжала муторно ныть, словно кто-то загонял ей в висок саморез. Ефремова поочередно выдвинула оба ящика ночного столика и рылась там, пока не заметила уголок пачки «Нурофена», но, чтобы добраться до него, пришлось выдернуть застрявший толстый каталог Airline, старый мобильник, исцарапанный и навеки ослепший, смятую пачку салфеток и Калинин дневник в обложке с незабудками, о котором она и думать забыла.
Анька чувствовала, что не очень-то готова знакомиться с ее соображениями об их супружеском фиаско, но это было куда лучше навязчивых мыслей об Аловой. Представляя, что там обнаружит, она раскрыла его наугад посередине, пока шла на кухню налить себе стакан воды. Увиденное ее заворожило. Стакан на стойке она нащупала уже вслепую, открыла кран и красную капсулу выдавила в рот не глядя, едва не порезавшись фольгой.
13.10.12 Сиротки ее проклятые жрут как свиньи, квартира со спичечный коробок, все сидят друг у друга на головах. Это они называют «пригласить на день рождения». Ну нет у тебя места, Вера, зачем, спрашивается, тащить туда весь лесбушатник? Одна меня облапала и на коленки к себе потащила, сама вилкой по тарелке скоблит, даже разговор не прервала. Думаю, ну давай, Аня, давай, скажи что-нибудь. Нет, сидит в углу, секретничает с макакой своей немытой, вообще не смотрит, где я, что со мной. Потом играть сели, бухие уже все, доставали карточки с тупыми вопросами и выбирали, кто будет отвечать. Если отвечаешь неправильно, то выполняешь задание. Вера, конечно, меня выбрала: «Оксана, в каком месяце двадцать восемь дней?» Отвечаю: «В феврале». А она говорит: «Неправильно, в каждом месяце бывает двадцать восемь дней». Очки свои, дебильные, еще поправляет все время, чтобы умнее казаться. Все ржут, макака эта по спине меня погладила: «Не расстраивайся, зато красивая». Собралась, уехала оттуда. Видеть их всех не могу. Аня, конечно же, ничего такого не слышала. Настроение я ей испортила! Я ей!
03.09.13 В конце концов спросила ее про след от помады на заднем сиденье. Кому и что надо было там делать, чтобы его оставить? Посмотрела как на психованную. Спрашивает, помню ли я, как мы в воскресенье отвозили родителям в гараж хлам после ремонта их квартиры. Я же видела, мама там все старыми покрывалами застелила, но она настаивает, что сиденье просто чем-то изгваздали. Отвела меня посмотреть. Понятно, там нет уже ничего. Говорит, слышишь, в салоне до сих пор ацетоном несет? Вот пятно, где краску отмывали. Ребята в сервисе изматерились, пока вывели, старались обивку не испортить. Успокаивала меня еще потом. Чувствую себя дурой, а на сердце все равно тяжело.
04.10.13 Разговаривать опять почти перестали. Приезжает в одиннадцатом часу и, о чем ни спроси, — «Ксан, я устала, Ксан, давай завтра». Предложила в выходные съездить на «Столбы», в прошлом году так и не выбрались, а сейчас, пока еще тепло, надо ловить момент. Оказалось, в пятницу они улетают с Мазием в Питер до вторника. Сказала, поезжайте с сестрой, если хотите. Куда я с ней пойду? Она на восьмом месяце, а там подъем сплошной. Спросила, оставит ли нам машину, ответила, чтобы брали сестрину, вэн она в сервис отгонит, ходовую проверить. И постоянно так, ничего у нас не совпадает, живу тут как соседка.
06.10.13 Злюсь, злюсь, а в одиночестве спать не могу все равно. Каждый раз, как уезжает, шатаюсь по дому, пока с ног не упаду. Сейчас тоже сплошная маета, то попить, то балкон проверить. Дует откуда-то.
«Когда даешь себя приручить, потом случается и плакать». Антуан де Сент-Экзюпери.
02.11.13 По-моему, ей больше не интересно все, что касается меня и моей жизни. Начинаю говорить, сразу отходит куда-то по делам, а потом вообще забывает, что разговаривали. Про нее спрашивать вообще нельзя: «Давай потом». Или еще хуже: «Закрыли тему».
11.11.13 Позвонила в Калининград, там говорят, что задержанных рейсов нет. Даже не скажу ей ничего. Не о чем говорить.
13.11.13 Не выдержала, расплакалась, выложила ей все, а они, оказывается, в Калуге были и правда всю ночь там просидели. Она билеты меняла, чтобы быстрее вернуться. Сказала еще так неприятно: «Алле, Ксан, ты в себе? У нас все производства в Калуге стоят. Хочешь, Сергею позвони, спроси». У меня крыша едет или как? С чего я взяла, что билеты были в Калининград. Надо меньше истерить, глючит уже.
Анька бросила блокнот плашмя на столешницу, облизала пересохшие губы. Мрачная досада из-за Оксанкиной привычки без предупреждения копаться в ее вещах крутилась в голове, как мельничный жернов.
Это только в кино показывают райское счастье с невиданной красы девами, пахнущими французскими духами. А на самом деле будет вот как: однажды ты проснешься и поймешь, что тебе вкрай осточертела ее краса, потому что к ней в комплекте идет удавка из бесконечного чувства вины за все, что ты сделала, и за все, чего не сделала. У тебя не те друзья, не та работа, не те привычки, и меняться ты не желаешь. Не желаешь, и все тут. Поэтому удавка однажды затянется так туго, что дышать станет невозможно. Невиданная краса мгновенно перестанет быть окупающим качеством, и ты волей-неволей отправишься искать другие источники кислорода.
Преодолевая неприязнь к блокноту с незабудками, она все-таки снова взяла его в руки.
07.12.13 Во вторник стала теткой. Странно так ощущается. Ездила сегодня посмотреть на племянницу, а она маленькая такая, кукленыш совсем. Пальчики розовенькие, как гранатовые зернышки. Мама расстраивается, что Ленка меня обогнала. Не говорит ничего, но видно все по ней, от этого еще тяжелее. Отца накрутила уже, теперь долго будет гундеть, типа, не дело это — у подружки жить, замуж пора. Заколебали.
20.12.13 Вчера были в «Планете», купили родителям телевизор. По пути залипла в детском отделе, там шапки такие, на маленьких, и у них помпоны, как ушки у медвежат. Стояла над ними, аж ком в горле собрался. Побоялась, что тушь потечет, а чтоб поправить, это полтора километра через весь молл в туалет идти. Оглянулась, а ее нет. Нашлась в технике. Говорю: «Подождать не могла?», а она: «Не потерялась бы, телефон же у тебя с собой». Ушла от нее, стояла возле машины, мерзла. Спросила ее потом, на хер я ей вообще нужна, если все так? Нет, не понимает она, как мне плохо. Ночью только помирились.
02.01.14 Взяла билеты в кино на «Ронинов», хотела ей сюрприз сделать, а она собралась и к макаке своей уехала. «Обещала девочкам, что буду». Девочкам обещала, ну конечно. Не плакала. Билеты выкинула.
19.01.14 В тачке все-таки пахнет так… объяснить не могу. Чужой женщиной. И все другие разы пахло. Нашла сережку под сиденьем, какая-то херня под золото с зеленым камнем, дужка вся окислилась, аж черная. Если скажет, что с работы кто-то потерял, то пусть не врет, у них никто такую дешевку носить не станет. Раз она считает себя такой изобретательной, то ей надо лучше там прибираться.
Не знаю, чего ей не хватает со мной. Иногда она просит меня о вещах, которые я делать не могу и не буду, и чувствую, что она разочарована. Выходит, они лучше трахаются? Не могу перестать думать о том, как они там это делают. Они ее или она их? Мерзость. Если спрошу, скажет, будто я все придумываю, чтобы было на что злиться.
08.03.14 Подарила нам с сестрой выходные в «Каштаке». Сама не едет, некогда ей. Карьеру она для меня делает, вы поглядите!
Плакала, пока она спала.
09.04. 14 Приедет не раньше двенадцати, как обычно. Вторую неделю подряд. Ждать не начинаю уже.
15.04.14 Вчера все завалились к нам. Хотела сбежать хоть куда, хоть в окно. Это ее день рождения, пусть сама с ними и возится. К ним-то она куда внимательнее. Как будто, когда она разбилась, это они ее выхаживали. А это же я, я месяц не спала, не они. Отцу звонила, просила, чтобы связи свои на уши ставил, звонил бывшим однокурсникам. Думала, если с ней что случится, ей-богу, поеду в лес и на первом же суку повешусь. Дура такая.
Вспомнила, как она раньше на меня смотрела, дышать боялась, у поликлиники ждала каждый день. Я в окно в коридоре ходила смотреть, приехала она уже или нет. Там парковаться нельзя, а она: «Я лучше ментам заплачу, зато ты ноги не промочишь». Куда все делось? Давно живу с каким-то другим человеком.
29.05.14 Утром спросила, за что я их всех так ненавижу. «Ну ты нормально можешь с ними? Они же тебе ничего не сделали». Да, не сделали, конечно. Только вместо детей все годы у нас ЭТО. Она ничего не сказала, встала, уехала, вернулась в три часа ночи. Все разваливается.
30.08.14 Давно уже нормально не разговариваем: «Привет, пока, как дела на работе». Секс — хорошо, если раз в неделю, спасибо за одолжение. Мне 33 через месяц, а я не хочу ничего. Путь подарит мне билеты куда-нибудь без нее. Я была бы не против. Зачем я вообще здесь нахожусь? Чего жду? Будущего? Оксана, себе хоть не пизди.
— Ну и что же ты тогда не ушла? — в сердцах спросила Анька у блокнота, пролистала оставшиеся страницы.
Последняя запись была сделана за несколько дней до ее ухода и оказалась развернутой версией записки, которую Калина соизволила оставить на дверце холодильника.
09.04.15 Прощай или до свидания, не знаю еще. Ты заметила, что я начала собирать вещи? Нет. Спорим, нет? Если хоть капля совести у тебя есть, отдай блокнот той, кого приведешь сюда после меня. Пусть она знает, что ее ждет, когда она начнет тебе приедаться. Надеюсь, она даст тебе то, чего я не могу. Скажи, что я пожелала ей удачи.
Не знаю, кто это выдержит и кем надо быть, чтобы удерживать твое внимание и выносить твои измены. Я знаю, что ты врала. Очень ловко врала. Я ни разу тебя не поймала, но это не мешает мне знать точно. (зачеркнуто) (зачеркнуто) (зачеркнуто)
Но у нас была хорошая пара лет, за них спасибо, за остальные — пошла ты к черту, Аня. Ты была самой большой ошибкой. Жаль, я вовремя не поняла самого главного: чужие переживания тебя не касаются, тебе важны только свои.
Из всего, чего я о тебе не знаю и не узнаю уже никогда, я догадалась о двух вещах. Что тебе никто на самом-то деле не нужен. И что со своей (зачеркнуто) Башировой ты возишься, потому что она была бы твоим идеальным ребенком. Никаких проблем, никакой ответственности, сразу готовенькая и точно такая же, как ты. Ветер в поле.
Если думаешь, что уходить мне будет легко или будто я тебя ненавижу, то нет — не ненавижу и будет тяжело. Просто плохо мне. Аня, очень плохо, и ждать больше нечего. Будь счастлива.
Головная боль прошла, и, похоже, давно. Тишина обступила ее со всех сторон, словно мир выкрутил звук на ноль.
Почти вся Оксанкина писанина выглядела высосанным из пальца сочинением обиженной женщины. Из блокнота выходило, что их совместная жизнь была сплошной чередой несчастий, но это неправда. Многого в этом блокноте не оказалось. Калина словно забыла обо всем, что она для нее делала. Ни слова о том, как она по первой просьбе помогала ее родителям, поскольку глава их семейства — подвижник и бессребреник, а на самом деле просто безбожный придурок — всю жизнь проторчал участковым терапевтом в поликлинике.
Автомобиля у них отродясь не было, так что отвозила, привозила и среди ночи металась за лекарствами маме от гипертонии она, Анька, «капиталистка проклятая». Оксанкин отец так ее и назвал, когда в разгар собственного юбилея до полусмерти накидался «Абсолютом», ею же и привезенным. «На завод вас всех! К станку!» — орал он и грозно тряс пальцем у нее перед носом.
Виновата она была ещё и в том, что их дочь жила с ней, а не со скромным парнем-трудягой. Помощь от неё принимали с такими лицами, что сразу становилось понятно: люди эти стоически терпят неизбежное зло, постигшее их семью. По молчаливому уговору называли их подружками, повторяли без умолку, что одиноким по двое жить-то, конечно, легче. Калина трусила, переубеждать их не спешила, и от этого ситуация становилась еще омерзительнее.
После аварии Оксанка действительно говорила с отцом и пережила немалый стыд — тот сурово отчитал ее за потворство коррупции и звонить никому из бывших однокурсников не стал. Не опорочил честь лучшей в мире бесплатной медицины, которая в конечном итоге вылилась в безумные деньги за все подряд, от систем переливания до последней стерильной салфетки.
Кроме того, Калина любила хорошо выглядеть. В поликлинике платили копейки, так что Анька регулярно обеспечивала ей какие-то жуткие процедуры, во время которых Оксанку кололи, мяли, ощипывали и, кажется, даже били током. Отец насмерть стоял, чтобы она не ушла в частную клинику ради заработка, потому что «стране не хватает хороших бескорыстных врачей». За это Ефремова считала его конченым ослом.
И с сексом у них был порядок. Скорее всего. Не может быть, чтобы раз в неделю. После крупных ссор он оказывался особенно роскошным, горячим и долгим, и иногда Оксанка плакала ей в плечо от избытка чувств. Она вообще любила поплакать.
Смотри-ка, чуть не разрыдалась над детскими шапочками, но забыла упомянуть, кто именно в тот день покупал ее родителям телевизор. Потому что любые Калинины желания исполнялись по щелчку: маме надо, папе надо, сестре надо, ей надо. Надо, надо… Очень удобно обвинять в постоянной занятости ту, кто круглые сутки обеспечивает твои нужды.
Это Калина только тем и занималась, что душила ее своими желаниями, требованиями и ультиматумами. Все было нельзя: уходить, задерживаться, приглашать гостей, забывать позвонить или долго не отвечать. Она словно пыталась законсервировать те их первые месяцы, когда Анька ждала ее у работы и желала каждую минуту проводить рядом. Но это же невозможно — правда невозможно, потому что первое безумие влюбленности рано или поздно спадает и начинается обычная жизнь. Таков закон всех семейных отношений, по-другому не бывает.
Занялась бы лучше чем-нибудь полезным. Например, послала отца туда, где солнце не светит, и начала настоящую карьеру.
Ну а измены… Она все равно никогда бы ничего не знала точно. С этим у Аньки был порядок. Как и с перелетом из Калининграда в Калугу. Чуть больше двух часов, ничего сложного.
На работу она уже опаздывала, но торопиться не стала. Наступила на хромированную педаль мусорного ведра, швырнула туда блокнот в незабудках, вызвала такси.
«Чужие переживания тебя не касаются, тебе важны только свои».
— Вранье, — сказала она сквозь зубы, застегивая проклятые пуговицы на манжетах рубашки. — Все это — просто тонна обиженного вранья.
***
Небесная канцелярия не обманула: ночью подул сильный ветер, который не успокоился ни под утро, ни к обеду. Уродливо опиленные тополя вдоль дороги показывали серебристую изнанку листьев, мелко дребезжал гофрометалл на крышах ларьков, над асфальтом то и дело вздымались маленькие пылевые вихри, кружили мусор вдоль обочин, и на зубах потом скрипел песок.
На КПП мелкий фээсбэшный чин, которому Алька сдала пропуск, бросал на нее косые взгляды. Она посмотрела в ответ стеклянными глазами, не видя его лица, потом вышла и убралась подальше от двери в неприметном и глухом кирпичном заборе, прежде чем закурить.
Руки у нее не дрожали. Вообще ничего такого.
Доебавшийся до нее пару месяцев назад полковник сегодня битый час занимался тем, что предлагал ей чай и рассказывал о своих зятьях и внуках. Она вежливо слушала, ожидая, когда они доберутся до главного. Главное заключалось в том, чтобы раз за разом правильно отвечать на вопросы об активах «Колонки», ровным голосом объяснять, почему они не используют информацию из официальных источников, и выдерживать внезапные заходы в духе «А я ведь столько знаю о вас, Альбина Дмитриевна, сколько вы и сами, поди, не знаете».
Если б знал, она наверняка не таскалась бы сюда регулярнее, чем больной дизентерией — в сортир.
В том, что ею интересовался аж полковник, да к тому же уделял ей массу времени, крылось нечто странное. Иногда ей казалось, будто он с ней флиртует, но это был флирт кота с конфетным фантиком, попытка гадюки завоевать доверие крысеныша. На самом деле от него исходила угроза, и немалая, каковы бы ни были его реальные мотивы.
Однако на сегодня она с этим закончила, полковника следовало выбросить из головы. В противном случае тревога могла занять там все пространство и навести собственные порядки.
Если ему надоест, он отстанет. Если его появление связано с Дарьей и должно отравлять ей жизнь, она найдет способ с ней справиться. «Лишь бы это не оказалось связано с Дарьиным бывшим мужем…»
Она запретила себе додумывать эту опасную мысль и постаралась переключиться на что-нибудь приятное.
Когда она разберется со всеми своими проблемами, ей нужно будет где-то успокоиться, и на этот случай у нее припасена Вера Рейгель. Сообразительная, но крайне бесхарактерная девочка, которая смотрит ей в рот и мешать не станет.
Рейгель тем ее и раздражала, что могла позволить себе бесхарактерность. У самой Альки никогда не было такой роскоши. Зато при желании она могла бы вылепить из нее что угодно — от предмета мебели до успешной барракуды, способной вцепиться в горло любому, кто посмеет ей возразить. Но на последнее она решится, только если ей вдруг захочется иметь рядом приятную собеседницу. Приятную собеседницу и некоторое количество острых ощущений.
Интересно, думала ли когда-то Мартынка то же самое о ней? Впрочем, это тоже стоит выбросить из головы.
Одного она не учла. Забыла, как тесно переплетены связи в этом городе. То, что помогло ей в самом начале — умненькая девочка преподнесла ей Ефремову в подарочной упаковке с красной лентой, — могло стать серьезным препятствием сейчас, когда ей в автомобиль влезла задорная обезьяна, оказавшаяся безнадежной воздыхательницей для одной и подружкой для другой.
Однако реальность всегда оказывалась интереснее предположений, а поступки — эффективнее слов, поэтому она с желчным удовольствием сунула сигарету в щербину между красными кирпичами забора ФСБ и направилась к своему автомобилю. Первая половина дня была сложной, и вторая обещала стать не легче.
В офис автоцентра она прошла ни на кого не глядя, словно так и полагалось. Обычно это прекрасно срабатывало со всякими бдительными служащими, сработало и в этот раз.
Офисный этаж оказался притихшим: двери кабинетов были закрыты, и только приглушенные телефонные разговоры, доносившиеся изнутри, сообщали о том, что работа кипит.
В приемной секретарша с пушистыми ресничками начала было подниматься из-за своего стола, чтобы помешать ей, но она не остановилась и без стука повернула ручку двери ефремовского кабинета. Если там идет какое-нибудь совещание, или что-то еще, столь же уникальное в своей занудности, как все унылые мероприятия для зомби в галстуках, она извинится и выйдет.
Однако никаких зомби внутри не было, а была одна Анька — блестящие черные волосы, склоненная над ноутбуком голова. На звук она отреагировала нехотя, подняла задумчивый взгляд от монитора, все еще переполненная своими нелегкими менеджерскими мыслями, и в следующую секунду ожила, да так, как Алова и представить себе не могла.
Кофейная чашка просвистела возле ее левого уха, врезалась в стену и взорвалась. Осколки застучали по полу.
— Пошла вон отсюда! — рявкнула Ефремова.
— И я рада тебя видеть, — ответила она.
Как раз в этот момент дверь кабинета распахнулась. На пороге появилась опоздавшая и очень перепуганная секретарша с возмущенно открытым ртом.
— Выйди! — Ефремова агрессивно вскинула руку. Дверь тут же захлопнулась, будто ее жест вызвал резкий порыв сквозняка.
Похоже, подружка-мартышка добралась с новостями до своей патронессы, и теперь та жаждала крови.
— Давай попробуем поговорить, — предложила Алька. Честно говоря, ей до ужаса хотелось спросить, случайно или намеренно чашка не попала в цель, но сейчас был плохой момент, чтобы так рисковать. На столе у Ефремовой находилось еще достаточно предметов, на случай если бы ей вздумалось завершить начатое.
— Поговорить?! Нет, у тебя всегда был редкий талант пакостить, но сейчас ты превзошла саму себя. Ничего не собиралась мне рассказать, прежде чем напоить и уволочь в свою постель?! Какие-нибудь интересные факты? Нет?! Что-нибудь еще, кроме твоих ебаных выходок?!
Это был эталонный гнев обманутой девы, готовой в порыве чувств швыряться посудой и стульями. Алька вдруг поняла, что даже получает некоторое удовольствие от ее жарких эмоций и от их предсказуемости.
— Тише, — она приложила палец к губам, стараясь при этом сдержать улыбку, — твоя камеристка сейчас с перепугу МЧС вызовет, и мне придется сказать, что у нас любовная ссора. А тебе здесь еще работать.
— Заткнись и слушай! — Ефремова вскочила и шарахнула крышкой ноутбука так, что жалюзи задребезжали. — Ты сейчас уберешься и забудешь сюда дорогу. А потом сделаешь все, что в твоих силах, чтобы очень, очень аккуратно оставить в покое Рейгель. Так осторожно, чтобы у нее ни слезинки из глаз не выкатилось.
Оставалось лишь надеяться, что она не кинет в нее ноутбук. Она сделала пару шагов от входа, сокращая расстояние между собой и своей разгоряченной визави, у которой вот-вот могла пена пойти изо рта.
— Хочешь запороть ей карьеру? К сожалению, другую такую же работу она уже нигде не получит.
— Ты еще и шантажировать нас вздумала?! — взвилась та.
Альку повеселило это «нас». Наседка и ее цыплята.
— Нет, — сказала она, — я не угрожаю, а констатирую факт. И если ты перестанешь орать и кидать в меня посуду, я все объясню. Это просто недоразумение.
Глаза у Ефремовой стали как дула двух дробовиков, нацеленных ей в лицо.
— Что из всего сделанного ты называешь недоразумением?!
— Аня, — она вздохнула, — это идиотская случайность. Я не думала, что это вообще стоит твоего внимания. Ввиду моей полной незаинтересованности, мне сложно угадать, кто кого переопылил в этом городе. Меня, если ты заметила, давненько здесь не было.
Прежде чем продолжить, она все-таки пошла на риск: приблизилась к ее столу с противоположной стороны и устроилась в посетительском кресле. Поставила локти на стол, глядя на Ефремову снизу вверх.
— Слушай, я не знала. Честно. Ни малейшего понятия не имела, что нанимаю твою драгоценную протеже.
— И ебать сотрудников входит в твои служебные обязанности? — Анька вложила в вопрос весь возможный сарказм и теперь нависала над ней, сверля ее требовательным взглядом. Это тоже было хорошо. Это было правильно.
— Ты же знаешь девчонок. Особенно таких, которые ищут, как бы пришвартоваться к надежному берегу. Не говори, что она никогда не пробовала к тебе подкатить.
— Не твое дело, — отрезала Анька.
Уверенности и ярости в ее тоне поубавилось. На полногтя, но все же.
— Значит, пробовала, — кивнула Алова и улыбнулась самой располагающей улыбкой, какую имела в своем арсенале. — Полагаю, ты устояла. Я — нет. Не смогла пройти мимо. Никто не предупредил, что со дня на день мы с тобой встретимся и у меня напрочь отобьет тягу к легкомысленным связям. Я не умею предсказывать будущее. В любом случае все это случилось до тебя и больше не повторялось.
Она откинулась в кресле и не стала сцеплять пальцы, чтобы Ефремова могла ясно считать ее месседж: я тут, перед тобой, открыта сама и говорю тоже открыто, как есть. Хочешь, запусти в меня чем-нибудь еще, я не стану защищаться.
Она ничем не показывала, будто нервничает, и это подействовало как обычно — стена недоверия дрогнула.
— Дальше, — недовольно велела Анька.
Она больше не орала, потому что получила контроль над ситуацией. Алова очень старалась, чтобы она почувствовала именно это. Ефремова допрашивала, она — оправдывалась. Расклад, ласкающий раненое самолюбие. Алька прислушивалась к ней, как взломщик к замку сейфа, фиксировала каждый незаметный щелчок внутри и старалась выглядеть так, словно из последних сил сохраняет достоинство перед лицом беспочвенных обвинений.
— А дальше начались проблемы. Помнишь, когда-то у нас была такая Настя? Настя-прилипала. Погоняло у нее еще было смешное — Табуреточка. Все ходила за тобой хвостом, а мы пытались тебя от нее избавить. Сколько у нас на это ушло? Год? Вряд ли ты могла забыть. Теперь у меня есть своя прилипала, и если я в чем и виновата, так лишь в том, что была с ней дипломатична. Как ты выразилась, «чтобы слезинки из глаз не выкатилось». И уж меньше всего ожидала, что в итоге ко мне заявится ваша общая подружка, чтобы качать права, которые я ни у кого не отбирала. Неудивительно, что это повлекло за собой скандал. И вот мы здесь: ты на меня кричишь, а я понятия не имею, как должна поступить. Уволить эту твою Веру? Убить и спрятать труп в шахте лифта?
— Приучиться держать руки в карманах. — Анька упала в свое кресло. — Давай, продолжай, пока я еще в состоянии тебя слушать. Вчера — что это было?
Итак, она ей верила. Она хотела ей верить. За это стоило бы выпить.
Прищурившись, Алька посмотрела в сторону, изучая цветные папки, выставленные по оттенкам и размерам на белоснежных стеллажах. Паузы разной продолжительности она умела держать в совершенстве.
— С этим сложнее, — призналась она после затянувшегося молчания. — Я испугалась. А я ведь почти ничего не боюсь, Аня.
На ее взгляд набежала темная туча горькой искренности.
—Да? И что же тебя так испугало? — Издевки в ее голосе было еще вдоволь, но теперь это была не холодная издевка. В ней слышался упрек, а упрек — это почти признание в любви.
На этот раз Алька молчала гораздо дольше, прежде чем решилась заговорить. Ефремова ее не торопила.
— Если я сейчас влюблюсь, то пути обратно уже не будет, — медленно начала она. — С кем угодно можно повернуть назад, кроме тебя. Я, правда, хотела, чтобы ты ушла. Смертельно обиделась на меня и свалила в закат, пока не началось. Но я, по-моему… — она посмотрела ей в глаза и улыбнулась беспомощно и безоружно, — …по-моему, я опоздала.
— То есть взять и сказать мне ты не могла? — Теперь из голоса Ефремовой ушла и издевка. Осталась лишь строгость, и ею, похоже, она прикрывалась, стараясь не выдать смятения.
— Я ошиблась. И теперь мне остается только надеяться, что ты вернешься.
Ее покаянный вид вызвал у Ефремовой новую волну праведного гнева. Не желая говорить в полный голос, она зашипела, как гребаная кобра:
— О да, конечно! И ты будешь ебать меня полночи, требуя, чтобы я смотрела тебе в глаза, а потом выкинешь на улицу, если твой эмоциональный фон снова окажется под угрозой. Охуительно, Алова. Должна ли я броситься тебе на шею и попросить, чтобы мы продолжили?
Алька встала со своего места, обошла ее, приблизилась к окну.
— Это просто игры, — она раздвинула двумя пальцами тонкие полоски жалюзи и полюбовалась видом на реку, — я думала, ты обожаешь игры.
Молчали они долго. Алька так и стояла к ней спиной, смотрела за стекло, по еле слышному скрипу догадываясь, что та развернулась в своём кресле и то ли ждет продолжения, то ли готовится сказать что-то сама. От их молчания стены кабинета стали будто проницаемыми: послышались далекие телефонные трели, шаги и голоса.
— И чего ты теперь от меня хочешь? — Ефремова первая устала от игры в молчанку.
— Сейчас? — Алька обернулась от окна. — Чтобы ты сидела на этом столе, раздвинув ноги, а я стояла перед тобой на коленях.
Пользуясь ее замешательством, она непринужденным движением вынула из кармана и положила на край стола ключи, потом взялась обеими руками за хромированные подлокотники кресла и приблизила губы к ее уху:
— Это от квартиры. У меня дома тоже есть стол, хотя этот заводит меня намного больше. И еще я арендовала тебе парковку внизу. Тебе не придется мотаться на такси. Если передумаешь или будет плохо — приходи.
— Чтобы ты сделала еще хуже? — Она попыталась отодвинуться подальше, и Алька ее отпустила.
— Нет, — ответила она уже в дверях. — Чтобы я принесла извинения за прошлый раз. Только представь, как хорошо я умею извиняться.
***
Подслушивать нехорошо. Валя прекрасно об этом знала. Знала и подслушивала. Однако вины ее в этом не было никакой, просто гипсокартонные стены в здании установили очень уж ненадежные и пропускали они больше, чем следовало.
Офис нервничал, люди ходили взвинченные, а она весь день только и делала, что против своей воли подслушивала.
Сотрудники рангом повыше жаловались друг другу на вчерашнее разгромное совещание, мелкие служащие судачили о Птицыне, и среди одной половины пополз уже слух, будто были у него неразделенные чувства к Кристине Слеповрон, а та ему отказала, и бедный мальчик сам себя порешил. То ли стрелялся из пистолета прямо в сердце, то ли травился на пороге автосалона, чтоб знала она впредь, как мучить пылких юношей.
Вторая же половина утверждала, что Птицына заказали конкуренты. Менты, разумеется, никого не найдут, продажи упадут, а Москва пришлет распоряжение, чтоб всех, у кого есть кредиты, ипотеки и малые дети, непременно сократили в первую очередь.
Общее смятение распространилось и на Валентину. Вообще-то, утром она хотела явиться с повинной: рассказать Анне Витальевне про Трошина, который на самом деле в Мумбаи не улетал, и про утащенные втихомолку личные дела. Пусть бы ее уволили, если б это помогло делу. Вдруг помогло бы? Но Ефремова приехала с опозданием, выглядела мрачнее тучи и сразу же принялась гонять Валентину по поручениям так, что у нее блузка на спине намокла.
Действовала и разговаривала она как японский робот, и ясно было, что не время сейчас для признаний, хотя, возможно, как раз времени у них оставалось совсем мало.
В обед обнаружилось, что нерадивые уборщики забыли долить мыла в дозаторы над умывальниками, и Валя, пробегая по этажу с бутербродом во рту и тяжелой бутылкой «Палмолива» в руках, нечаянно подслушала, как Сергей Маркович у себя в кабинете разговаривает с кем-то по телефону. Интонации его были странные, будто он униженно просил о чем-то, но, как бы ни старался, на другом конце связи ему отказывали. Валя многое бы отдала, чтоб узнать, с кем он говорил и о чем просил.
Подслушивать было плохо, вне всякого сомнения, но времена настали такие, что она перестала ясно понимать, что такое хорошо и что такое плохо. И сейчас подслушивала, как ее начальница ссорится со своей… Со своей — кем?..
То есть Валентина больше не строила догадок, кем они друг другу приходятся, если уж Анна Витальевна, всегда такая спокойная и выдержанная, запустила чашкой в стену. Хорошей немецкой фарфоровой чашкой, которых, на минуточку, было двенадцать, а теперь осталось одиннадцать, и стало непонятно, как ей наводить симметрию в шкафчике с посудой. Догадок не строила, но слово это могла произнести разве что про себя, да и то с трудом.
Конечно, она виновата, что позволила женщине-эскимосской лайке пройти, но та буквально ворвалась в кабинет, и Валентине следовало быть чемпионкой по прыжкам в длину или самой быстрой в мире служебной собакой малинуа, чтобы ее остановить.
Разговор за дверью шел на повышенных тонах, и Валентина прекрасно могла расслышать не только перепады голосов. Она вообще все прекрасно могла расслышать.
А когда Анна Витальевна громко и весьма эмоционально спросила: «Ничего не собиралась мне рассказать, прежде чем напоить и уволочь в свою постель?!», она замерла в приемной навытяжку, как сурикат, а потом убежала за стол, сложила руки перед собой и изо всех сил постаралась не слушать, хотя прекрасно знала, что ничего у нее не выйдет.
***
Прежде Верка не думала, что от ее решений могут зависеть другие люди.
Потолком ее влияния был выбор зубной пасты и развлечений на вечер пятницы. И еще в «Вестнике» у Саныча она иногда решала, как бы ей невзначай прикопаться к очередной разбитой дороге, нерадивым коммунальщикам или недостроенной школе, и чтоб еще не получить при этом по шее от главного, которому сверху давали четкие указания, кого можно критиковать, а кого — нет.
Но по-настоящему ее тихое геройство никогда не помогало. Ничего не ремонтировалось и не строилось лишь потому, что она написала об этом, и выбранная профессия все больше казалась ей бесконечной унылой поездкой на издыхающем осле.
Верка мыла руки в редакционном туалете и смотрела на собственное отражение. Вроде она была все той же, но теперь у нее появилась сфера влияния, а она и не поняла, как это вышло.
— Сфера влияния, представляешь? — сказала она своей зеркальной двойняшке, чтобы та как следует прочувствовала наступившие перемены.
Ей еще долго не забыть, как смотрела на нее сегодня Елена — недоверчиво и растерянно, будто на фокусника, заставившего исчезнуть в шляпе десятиэтажный дом. К тому же стажерка Аленушка, озверевшая под вечер от свалившейся на нее непосильной задачи, вдруг стала скупа на виньетки и выдала нечто похожее на оперативное сообщение. Отдаленный, но все-таки прогресс. А потом еще оказалось, что она запросто может посылать всех, кто ей не нравится, включая Божковскую вместе с ее командирскими замашками.
Ах, как же Марта смутилась, застукав их за непозволительной близостью.
— Она никому не скажет, — с усмешкой пояснила Алова.
Божковская и впрямь даже головы на нее не подняла, когда Верка выходила, а она, изумляясь себе, не стала смущаться и краснеть, как будто через поцелуй Алька влила ей немного своей уверенности.
Все так же глядясь в зеркало, она распрямила плечи, по очереди высоко подтянула рукава ветровки, намочила руки, зарылась пальцами в волосы, производя там легкий бардак и с силой вытягивая пряди на одну сторону.
Фантастическая глупость, но так она и впрямь почувствовала себя еще лучше.
Не отрывая от себя пристального взгляда, она сняла очки. Ее собственное отражение и все предметы позади тут же лишились границ и сплылись в мутные цветные пятна. Ей пришлось наклониться совсем близко к зеркалу, чтобы видеть себя. Взгляд без очков оказался глупым и расфокусированным.
— Ты даже не хреновая копия, — сказала она себе, — ты — пародия. Вера, ты смешная, не смеши людей.
Однако ее уже подтачивало изнутри ощущение внезапной легкости и свободы, словно именно такой она всегда и хотела быть, просто запрещала себе и сейчас переоткрывала себя заново.
Принимать решения оказалось очень трудно, особенно те, что касались ее самой. Но она наконец-то их принимала. Хорошие. Правильные.
***
К ключам Анька не прикоснулась и ни разу в их сторону не посмотрела. Лишь подумала, что попросит Валентину упаковать их в конверт и отправить Аловой.
К концу дня офис притих, будто все разбежались по домам, но она-то знала, что никто никуда еще не ушел. «Это после вчерашнего адского совещания», — подумала она. В воздухе висело тягостное напряжение, даже Валентина ходила смурная, и этому следовало положить конец. Завтра утром она появится на людях, соберет всех, поговорит и успокоит. Неизвестно, чем все кончится, но взвинченные сотрудники начинают допускать ошибки, а она даже при самом плохом исходе не желала оставлять после себя в офисе бардак.
Ей всего-то оставалось, что взять себя в руки, но за прошедшие дни на нее свалилось слишком много. Никаких рук не хватит, чтобы объять.
События в ее голове вертелись, складывались, рассыпались, налезали друг на друга и перемешивались одно с другим. Ефремова поняла, что если не заставит себя протрезветь хотя бы на минуту, то утонет в этой каше сумбурных переживаний. Она выдвинула ящик стола, достала коробку, в которой хранились визитки, нашла под ними начатую пачку «Уилкинсон сворд», вытянула черный конвертик с лезвием и сунула в карман пиджака. Пластырей не нашлось, но сейчас ей было не до того. К тому же для остановки крови не придумали более эффективных подручных средств, чем четырехслойные бумажные носовые платки.
И все могло сложиться иначе: она бы спокойно дошла до уборной, одним росчерком бритвы взяла под контроль хаос, незаконно поселившийся в ее голове, вернула себе рассудок и вышла оттуда обратно в мир уравновешенной и собранной, каковой ей и положено быть, разложила бы все по полочкам и приступила к разумным действиям, — но в коридоре ей попался Мазий. Он подмигнул, криво улыбнулся, давая ей возможность начать разговор или избежать его, и эта улыбочка все решила.
— Февральский аудит, — бросила она на ходу, и оба они остановились и развернулись друг к другу, как солдаты на карауле.
— А что с ним? — удивился Сергей почему-то очень высоким, как у подростка, голосом, словно его переозвучили специально для этой сцены.
— Ты сфальсифицировал отчет, — сказала она, и холодные воды безысходности окончательно сомкнулись у них над головами. — Я проверяла, поэтому можешь ничего не сочинять.
Она уже много лет подряд уезжала на майские праздники к нему в «Сосны». Валяться в гамаках, пить вино на причале и дурачиться так, словно им не тридцать пять, а двенадцать, и самая взрослая среди них — Серегина жена, которая не забывала звать всех к чаю, весело ругать их за то, что натащили грязи на крыльцо, и готовить несравненное ризотто с креветками.
Она подумала, что поездки в этом году не будет. И в следующем тоже. Вообще никогда больше не будет.
Сергей сделал какое-то движение языком во рту, отчего щека у него оттопырилась. Это было не в его духе — выражать таким образом глубокую задумчивость, и ощущение, будто на них надвигается нечто непоправимое, стало почти осязаемым.
Пару секунд он сосредоточенно размышлял, а затем посмотрел на неё своими чистыми серыми глазами и сказал:
— Аня, ты никогда не просила меня делать аудит для компании.
И ровно в этот момент она с ужасающей ясностью поняла, что у них нет и никогда не существовало никакой переписки на этот счет. Ни по СМС, ни по электронной почте, ни в рабочем чате.
Была зима, серая и бесснежная. Анька раскидывала дела, стараясь освободить неделю для поездки на ассамблею. Сергей ввалился к ней и объявил, что в ТЦ по другую сторону моста появились вьетнамские вафли, а она ответила: «Бля, Сереж, не сейчас». А он сказал, что, когда она начинает работать в таком режиме, ее можно остановить, только сбив лопатой, и она засмеялась.
Машину брать не стали: Серега заявил, что им необходим свежий воздух, и они долго шли по скользким обочинам вдоль опасных магистралей, потому что от одной стороны моста до другой никто не додумался проложить удобного пешеходного маршрута.
Их обувь предназначалась для паркетов, а не для обледенелого асфальта, поэтому они ловили друг друга через каждые десять шагов, и после целого утра, проведенного под тихо зудящими кабинетными лампами, безумно веселились. Ни сумеречное февральское небо, ни режущие порывы ледяного ветра с реки не могли помешать им смеяться над собственной неуклюжестью.
А после они сидели за столиком на фудкорте среди студентов, мамаш с колясками и праздных гламурных девиц, подметая полами своих пальто глянцевые плитки пола. Она сказала:
— Займетесь аудитом без меня? Сроки поджимают.
И он ответил:
— Без проблем.
Без проблем…
Слово против слова. Девочка против мальчика. Солидного и обаятельного мальчика. Кому поверят? Тому, кого все мечтали возвести на царство, или ей, самозванке, протеже воинственной Левкоян, которую в совете директоров ненавидели за танковый напор и злой язык?
По коридору проходили сотрудники, спеша домой к своим детям, ужинам и телевизорам, а они просто стояли, смотрели друг на друга и падали, бесконечно падали на самое дно.
Она вспомнила его глаза, чужие и страшные, когда он тряс ее в своем кабинете и нес какую-то чушь про вранье и про то, что она главная женщина в его жизни. Когда это было? Зачем ему понадобилось говорить такое?
Он отвернулся и ушел первым, оставив ее одну. Высоко на стене тихо чихнул освежитель воздуха. Должно было запахнуть то ли белой розой, то ли грейпфрутом, но повеяло дешевым стиральным порошком и чем-то затхлым, гниловатой сыростью старого автомобильного кондиционера.
«Черт знает что…» — подумала она, прижала ладонь ко лбу, постояла так еще немного и вернулась к себе.
В приемной Валентина вертелась у зеркала, хитро спрятанного с внутренней стороны дверцы шкафа, и собирала волосы в хвостик. Изо рта у нее торчала заколка.
— Мне надо будет задержаться, — сказала Анька. — Ты не понадобишься, так что до завтра.
Вышло вполне нормально, буднично и непринужденно, но она все равно засекла беспокойство на лице своей маленькой шустрой помощницы и побыстрее оставила ее за дверью, чтобы не сеять лишних подозрений.
Она не знала точно, зачем вернулась сюда. Наверное, хотела побыть одна, хотя она и так была одна. Как обычно. Как привыкла. Ни люди вокруг, ни коллеги, ни друзья не в счет. В глубине души она всегда знала: случись с ней беда, поддержать её не сможет никто, даже если очень захочет.
Она постояла, тяжело опершись на стол и глядя в панорамное окно. Река была на своем месте, ветер гнал по ее поверхности частую рябь, и вдалеке, вдоль острова, летел по течению яркий, до рези в глазах, моторный катер с алой полосой вдоль борта. Анька провожала его взглядом, пока он не исчез под мостом. Мыслей в голове не было вообще. Вакуум.
Можно было позвонить Динаре и попросить ее передать Левкоян, что она больше не может трепыхаться и не будет, поскольку это теперь совершенно не имеет смысла. Сказать «спасибо» и извиниться.
Еще можно было выйти в окно, но она понятия не имела, как его открыть и реально ли это вообще. Или все-таки дойти до сортира и вскрыть себе вены.
Или уехать домой и не появляться на работе, пока ей не позвонят из службы безопасности, которая к тому времени будет уже доподлинно знать, что она сама лично полгода убеждала покупателей брать автомобили по акционной цене, скрывала скидки и складывала разницу себе в карман.
Не зная, на что решиться, она оглядела свой стол, который показался ей вдруг чужим. Впрочем, он уже фактически и был чужим. Право на него она потеряла еще в прошлый вторник, когда Валентина выманила ее с корпоративного веселья и показала поддельные платежки. Просто все это время она боролась с отрицанием.
На чужом столе лежал чужой закрытый ноутбук, чужой белый блокнот с оттиснутым на обложке красным трилистником и дивной красоты ручка «Монблан», тоже чужая. Белый перламутр и нежное розоватое золото.
И еще ключи.
Анька смотрела на них добрых пять минут и, кажется, в задумчивости содрала зубами кожу на костяшке указательного пальца. Во всяком случае, она ощутила легкую саднящую боль, когда схватила ключи с края стола и быстрым шагом вышла из кабинета.