24 (1/2)
Ноябрь 2014. Сундук с сокровищами. Возвращение
Незадолго до сумерек повалил снег. Настоящий, загородный — рваные ватные комки кляксами лепились на лобовое стекло, застилали асфальт и вскоре похоронили под толстым покрывалом последнюю надежду добраться до места в ближайшие три часа.
От Кемерова она гнала под двести, рассчитывая опередить ползущую по пятам провисшую тучу, но опоздала.
Люк на крыше перестал пропускать свет. Ощущение было не из приятных, будто кто-то забрасывал землей ее собственную могилу.
Дорога исчезла и теперь угадывалась лишь по полоскам отбойников, выныривающим из белого полотна то справа, то слева, да и те едва можно было разглядеть в метели.
Позади шла широколобая красная «скания». Алька съехала на обочину, пропустила фуру вперед и тронулась следом по пропаханной двенадцатью колесами колее. Снег «эксплореру» был нипочем, но она не могла ехать вслепую сквозь сплошную белизну, так что теперь ее вели за собой рубиновые огни габаритов.
По сторонам дороги, за низенькими голыми деревцами, возникли домишки, еле различимые сквозь буран. Дорога становилась оживленнее: позади и впереди выстраивались в цепочку нагнавшие друг друга автомобили. Цепочка еле ползла.
Когда на обочине появился знак с крупной надписью «АЧИНСК», «КРАСНОЯРСК» и стрелкой, указывающей направление, она погладила «эксплорер» по рулю.
— Мы почти приехали, — сказала она. — Мы с тобой молодцы. Ты отлично справляешься.
«Мы отлично справляемся».
«Я отлично справляюсь».
Так некстати выпавший снег здорово ее расстроил. Она искала утешения, но утешать ее было некому, кроме неразборчиво бормочущего диджея по незнакомому, случайно пойманному вблизи от города радио.
Предвидя многочасовой затор, она вытянула из пачки сигарету, открыла окно. Снежинки, слипшиеся в пушистые комья, шлепались внутрь, на кнопки стеклоподъемников, и тут же таяли.
Воздух за окном пах свежей стиркой, и сквозь него прорывалась оглушительная вонь выхлопа. Со стороны Ачинска тянуло креозотом, как от вокзальных шпал, — в частных домах топили печи.
Там, где трасса резко сворачивала к мосту через Чулым, они встали окончательно. Алька смотрела, почти не моргая, как снег липнет на замки и выступы стоявшей впереди фуры, комьями сползает вниз, промывая широкие дорожки в грязи, будто слезы на покрытом пылью лице.
Радио уже несколько минут раздражающе похрюкивало от помех, и она запустила поиск другой волны. Динамики со всех сторон рвано зашипели, потом стихли на секунду. Звук был совсем негромким, но пойманную песню она узнала с половины аккорда.
…Не надо думать, что все обойдется,
Не напрягайся, не думай об этом,
Все будет круто, все перевернется…
Алька поспешно отрубила звук.
Дурнота накатила так резко, что она откинулась на подголовник, несколько раз глубоко и медленно вдохнула. Нащупала в двери бутылку с недопитой минералкой, одной рукой отвинтила крышку, сделала несколько быстрых глотков.
Фура за это время продвинулась вперед, так что она, мгновенно заставив себя очнуться, последовала за ней. Глянула в правое зеркало на неровный ряд автомобилей, уползающий по глубокой колее за поворот, и обнаружила, что в четырех машинах позади хищно выглядывает вытянутый, почти человеческий глаз черной Васютиной «бэхи».
Убаюканный долгой дорогой и мелкими путевыми приключениями страх охватил ее с новой силой. Мысли в голове заметались, спутываясь в беспорядочный клубок, и ей едва удалось подавить приступ паники, пока он не лишил ее остатков разума.
«Нет. Неправда. Это просто паранойя. Я измотана, погода давит, еще это ебаное радио… Мне нельзя сходить с ума. Этого не может быть».
Глаз все сиял матовым желтоватым светом, ловил ее взгляд в зеркале, смотрел в душу.
Дурнота сменилась парализующей слабостью, и Алька не выдержала. Не заглушая двигателя, распахнула дверь, вышла прямо в метель. Глубокий рыхлый снег тут же намочил ей джинсы выше щиколоток. Наплевав на истошные сигналы водителей, она побрела, словно лунатик, бороня ботинками сугробы, придерживаясь рукой за крыши машин, чтобы не свалиться.
Водитель «бэхи», холеный смуглый мужик с фигурно выбритой бородкой, уставился на нее испуганно, как на чокнутую. Алька внимательно рассматривала его пару секунд, потом так же, игнорируя всеобщее возмущение, вернулась по распаханному снегу в автомобиль. Тронулась с места, догнала фуру.
Она не чувствовала руля под ладонями, ничего не видела перед собой из-за головокружительного ужаса, просто механически выполняла то, что от нее требовалось.
Снег, набившийся за воротник куртки, таял. По шее ползли холодные капли.
«Надо перестать истерить. Она не пошлет его за мной. Она тоже меня боится».
Но никакой уверенности на этот счет у нее не было.
2007
— Да стой ты! — сказала Лилия. — Остановись! Остановись, посмотри на меня… Кому я говорю?!
Она хватала Альку за куртку, дергала, стараясь развернуть к себе лицом, пока та силилась сообразить, какие вещи ей нужно собрать.
За несколько лет, проведенных в гобеленовом королевстве, ее имущество расползлось по дому, и она не могла так сразу сказать, что здесь принадлежит ей, а что нет. Подмывало схватить ноутбук и бросить к чертям все остальное, лишь бы поскорее уйти и не досматривать греческую трагедию, в которой песни хора о страданиях вот-вот грозили перейти к показу их в действии.
Дарья предлагала ей в помощь Васюту — видимо, разговор с Лилией у них вышел не из приятных. Алька помощь отклонила — хотела расстаться по-человечески, но совсем не удивилась, когда во двор вслед за ее «аккордом», ничуть не скрываясь, вкатилась черная машина и остановилась поодаль. Классные они, видать, подруги, раз Дарья не стесняется посылать к Лилии своего вышибалу. Однако Васюта не вышел, остался сидеть на месте.
— Так и знала… Так и знала я, что этим кончится… Погляди на меня! Аля!
— Ну что? — Алька взглянула на нее, как та и просила.
Давно ничего не осталось в ней от той Лилии Борисовны, что деловито расспрашивала, трудно ли Альке живется в Москве, да вальяжно попивала китайский чаек. От нее разило алкоголем, сама она выглядела помятой, уменьшившейся чуть ли не вдвое, хотя куда уж дальше.
— Посмотрю я, как ты при ней повыебываешься. — Лилия держала ее за локти, впиваясь пальцами, хватка у нее была железная. — Ты Дашку не знаешь, а я зна-аю, хорошо ее знаю. Это она пока стелет мягко, новизны ей захотелось, блядине…
— Лиль, ты мне больно делаешь. — Алька старалась говорить спокойно, хотя уже немного жалела, что Васюта со своими кожаными плечами остался во дворе.
— А ты мне как делаешь? Не больно?! — Та еще сильнее сжала пальцы. — Хрен со мной, я и так знала, что ты уйдешь. О себе ты хоть подумала? Раз уж ты всегда только о себе думаешь?!
«Если она не оторвет мне руки, то через пятнадцать минут я буду сидеть в машине, — пообещала себе Алька, мысленно превращая Лилины слова в белый шум. — Все почти закончилось».
— …но к ней?! Ты хоть понимаешь, куда полезла? Сладкой жизни захотелось?..
Их нервное напряжение передалось Бомбею и Бейруту, они засновали рядом, пихаясь головами. Бейрут приволок растрепанный разноцветный канат и все пытался всучить его то хозяйке, то этой, второй, которая им тоже нравилась, чтобы они отвлеклись от своей глупой человеческой грызни.
— …ничего тебя там не ждет хорошего…
— Не расстраивайся так, — перебила ее Алька. — Снимешь себе еще какую-нибудь несчастную дворняжку. Только выбирай попроще, чтобы была с тобой поприлежнее.
Она не хотела быть жестокой, но от Лилиной хватки у нее уже начали неметь пальцы.
— Дура ты, — выпалила та в сердцах и разжала руки, почти отпихнула Альку от себя, как будто это она прицепилась к Лилии, — Даша тебе между поебушками не рассказывала, чего в Лондоне по десять месяцев в году торчала? Про Сашу Державину не говорила? Ну так я давай расскажу. Была тут у нас одна такая, начинающая певица, стриптизерша бывшая. Дашка ей карьеру спонсировала, продюсера нашла, из этих. — Лилия показала глазами на потолок, обозначая его положение в пищевой цепочке всех столичных продюсеров. — Даша же у нас щедрая душа… Записали ей хит какой-то, клип сняли, все как надо. А та в благодарность с этим самым продюсером и закрутила. Тебя здесь еще в помине не было, так что ты помнить не можешь, а это даже в новостях по телику было — мол, восходящая звезда нанюхалась какого-то дерьма и из окна выпала.
Алька открыла дверцы шкафа, порылась на дне, откопала синюю спортивную сумку. Не разбираясь, кинула туда пару свитеров, джинсы. На первое время хватит, а остальное — да гори оно все. Ни минуты лишней она не желала оставаться и слушать эту пургу.
— Года два у нее никого не было, скорбела она якобы. А потом совсем молоденькую…
— Заткнись, — пробормотала Алька сквозь зубы, выдвигая один за другим ящики стола. — Тебе ли говорить.
Но Лилия ее не слышала.
— …бизнес был у нее, салон красоты вроде, что ли. Громкая деваха, веселая, пила как лошадь. Приезжая тоже, молдаваночка…
Под трагический аккомпанемент ее голоса Алька забрала только то, чего не могла купить прямо сегодня: наушники, плеер, рекордеры. Собрала по углам ящиков горсть забитых записями флешек. Бережно смотала провода, сунула вместе с ноутом между свитерами, застегнула молнию, отгоняя псов, совавших внутрь любопытные носы.
Лилия все не умолкала:
— …Дашка ей, типа, не много ли ты хочешь? Ну та психанула да и мужу ее все выложила. Бог его знает, как она вообще к нему прорвалась, ему ж тогда уже назначение в Минюсте одобрили. Скандал был во всю ивановскую, детей он у нее хотел отобрать, а она в Лондон к ним уехала и оттуда ему…
Алька посмотрела по сторонам, не забыла ли чего важного. Жалко ей было только Бейрута и Бомбея. Если кого она и полюбила за четыре года, так это Лилиных придурковатых псов.
— …взяли ее прямо на улице, молдаванку эту. Менты остановили документы проверить, что-то им якобы не понравилось. Вещички ее перетрясли — опа, в кармашке кокса пакет. Нехилый, граммов двадцать. Расфасован уже. Сбыт и хранение в особо крупных размерах, короче. Надолго ее закрыли, по году за грамм…
— Лиль, — снова перебила Алька, — я пойду, ладно?
Та запнулась на полуслове.
— Ты мне не веришь? Ты слушаешь вообще? Аля?!
— Я прекрасно тебя услышала. — Она присела на корточки, чтобы в последний раз обнять собак. Бейрут тут же сунул голову ей под мышку. — Кошка бросила котят — это Путин виноват. Тебе самой не стремно? Вы вроде же подруги.
— Подруги? — Лилия горько рассмеялась, отошла от нее, села на край кровати, ссутулив плечи. — Да мы все у нее в должниках. Говорю тебе, щедрая душа. Сначала весь мир к ногам, потом на шее петля. Нельзя было у нее ничего брать, да кто ж знал… У меня спортзал, у Иветты и Олечки отель. Нюся вообще ее бывшая одноклассница, дружили они, так она ее какому-то деловому сосватала, мужниной шестерке. Ивка с отеля этого, распроклятого, соскочила, вон, замуж сбежала, да и то я всего не знаю, может, и мужа ее Дашка за яйца держит. Чуть дернешься — хорошо если просто без штанов оставит. Из окна не хотелось бы…
— Ясно. — Алька поцеловала Бомбея промеж глаз, потрепала по загривку, поднялась. — Она ужасная, вы — бедные жертвы. У каждой по бизнесу, московские хаты, статус, но богатые тоже плачут.
— Зря ты так. — Лилия неотрывно пялилась на нее взглядом умирающей собаки.
— Понимаешь, в чем беда, — она пристроила сумку на плечо, — я б еще послушала, если бы не понимала твоих мотивов. Но все это звучит так топорно, что даже смешно. Жена московского олигарха, или кто он там, — убийца и садистка. Салтычиха двадцать первого века. Выбрасывает бывших любовниц в форточку, предварительно измазав их заплаканные лица кокаином.
Они помолчали.
— Не уходи, — попросила Лилия. — Я повешусь, блядь…
А вот это было уже слишком. Голос ее прозвучал сипло, надрывно, и Алька поняла, что сейчас начнутся слезы.
— Все, пока. — Она направилась к двери.
Видимо, она чересчур хорошо представила себе, как Лилия останется рыдать на той самой кровати, в которую Альке, спасибо высшим силам, больше никогда не придется лечь, потому и понять не успела, в какую секунду та сорвалась с места, догнала ее у двери, стала цепляться за локти, за куртку, вся повисла на ней, сдирая сумку с плеча, пытаясь заволочь обратно в квартиру. Она что-то говорила, но речь превратилась в безобразный, жалкий скулеж — слов не разобрать. Силы в ней было немерено, даром что крошка. Алька попыталась дотянуться до дверной ручки, но не тут-то было — Лилия сразу же рванула ее назад.
— Кончай истерику! — рявкнула она, отталкивая ее и выдирая из скрюченных пальцев сумку, которая издала подозрительный треск, но выдержала. — Ну?!
— К суке к этой… к твари поганой… И сама ты сука, дрянь! Лучше б я сдохла-а-а…
Очень некстати вспомнилось: «Волчица ты, тебя я презираю. К Птибурдукову ты уходишь от меня». Греческая трагедия от этого незамедлительно утратила всю остроту и превратилась в вульгарную бытовуху. Бомбей и Бейрут истошно гавкали, призывая их обеих к порядку.
Ей все-таки удалось повернуть дверную ручку.
Васюта, неизвестно как попавший в подъезд, оказался прямо на площадке, принял вещи у нее из рук, сунул голову в квартиру. Судя по шуму в прихожей, Лилия шуганулась, отпрыгнула назад, повалила что-то на пол. Псы взлаяли с новой силой, но Васюта уже захлопнул дверь. Железо задребезжало, клацнул автоматический замок.
— Дарь Санна сказала не вмешиваться, — он стал спускаться за Алькой по лестнице, — но я чота посидел-посидел, думаю, дай поднимусь, чисто пригляжу. Мало ли, вдруг че понадобится.
— Спасибо. — Она едва не умирала от благодарности за то, что он оказался рядом так вовремя.
Он грохотал ботинками по ступеням у нее за спиной, и впервые за очень долгое время она чувствовала себя так защищенно.
— Не за что, — весело отозвался Васюта.
Она спрятала руки в карманы куртки, чтобы он не заметил, как сильно ее трясет.
*** — О, — сказала Олечка, — смотрите, кто у нас тут. Переходящее красное знамя.
Она вошла в гостиную, как была, в обуви. Принесла с собой запах морозца и чего-то невыносимо изысканного, вроде могильных фиалок.
Дарья вышла в холл, чтобы ответить на звонок. Ее веселый, немного саркастичный голос эхом разносился по нижнему этажу дворца, долетая до гостиной.
Алька сняла ноутбук с коленки, аккуратно поставила на кофейный столик, опустила крышку. Закурила и откинулась на спинку дивана.
— Если ты сейчас перестанешь разыгрывать злодейку из мексиканских сериалов, у нас будет шанс поладить, — сказала она спокойно. — Я, честно, затрахалась с тобой воевать.
— Затрахалась ты в других местах, хотя я не помню, чтобы Терминаторша хвасталась твоими достижениями, — ловко парировала Олечка и осталась собой чрезвычайно довольна.
Алька в ответ выпустила дым в потолок.
— Правду говорят, что это Даша помогла вам с отелем?
— Не твое собачье дело, — сладко улыбнулась та. — Что, решила, ты теперь чем-то командуешь? Да тебя через месяц здесь не будет. Пойдешь старушек под столами утюжить, чтоб с голоду не подохнуть.
Алька пропустила ее слова мимо ушей, просто смотрела внимательно и задумчиво ей в лицо, в белый овал с подправленными губами, чуть улучшенным разрезом глаз и кукольным носом. «Я не противница инвазивной косметологии», — говорила Олечка, тщательно выговаривая «инвазивной», будто это слово подчеркивало ее принадлежность к кругам не просто богатых алкоголичек, а образованных богатых алкоголичек.
— А знаешь, — не отводя взгляда от Олечки, она потянулась к столику, чтобы сбить пепел, — если я выберу нужный момент. Ну, понимаешь, хороший момент. Особый. И скажу, что ты как раз сегодня перестаралась в области отворотных заклинаний и натрепала мне про одну выпавшую из окна певичку. Якобы Даша ей карьеру сделала, а та ей с мужиком изменила. Ну и поплатилась.
Она со значением показала бровями на окошко гостиной, глядя, как Олечка меняется в лице. Значит, Лилия не выдумывала, слухи действительно существовали, и шальные императрицы отлично годились на роль разносчиц этой заразы.
— Но этого тебе показалось мало, поэтому ты добавила драму о говорливой молдаванке и подброшенных наркотиках. Очень меня напугала. Как тебе такое? Думаешь, отель сохранится? Или нет? Ходят слухи, будто Дарья Александровна паршивых сплетен не терпит.
Олечка задохнулась.
— Да ты… — начала она, — да тогда мы… ах ты шлюха помойная!
— Она в курсе, что вы не первый год мне досаждаете, — успокоила ее Алька. — Своими глазами видела. Поэтому все, что пришло тебе сейчас в голову, сработает плохо. Придется придумать что-нибудь еще. Ты хорошо придумываешь, Оль? Надо что-то эдакое, чтоб наверняка. Чтобы тебе поверили. Я имею в виду тебе, а не мне. Понимаешь, о чем мы сейчас говорим?
Олечка стояла, набрав в грудь воздуха и округлив возмущенно рот, но ничего не могла произнести и выглядела дура дурой.
— Так что завязывай, Оль. Давай, оружие на пол и два шага назад. — Она затушила недокуренную сигарету и снова раскрыла ноутбук. На Олечку она больше не смотрела. — Ты же не настолько идиотка, правда? Вы же все — не идиотки?
Она была счастлива.
— Что ты хочешь? — спрашивала Дарья.
— У меня все есть, — отвечала она.
— А теперь?
— И теперь.
Дарья настояла на том, чтобы снять ей квартиру. Дом был старинный, сталинской постройки. Правда, не нашлось на его фасаде ни фризов, ни пилястр.
Квартира оказалась что надо. Три больших светлых комнаты, обставленных без особой вычурности, бежевый паркет, окна на музей Бородинской битвы, до работы десять минут пешком.
Дарья приезжала к ней намного чаще, чем брала Альку в Довиль. По вечерам отпирала дверь своими ключами, сбрасывала капюшон одной из своих шубок со смешными куцыми рукавами, падала ей в руки. Тяжелые волосы, хранившие остатки уличного холода, выскальзывали из заколки — Алька запускала в них пальцы, отводила назад, чтобы можно было целовать ее в веки, в прохладную переносицу, добираясь до губ, с которых не сходила лукавая полуулыбочка.
Первое время они почти нигде не показывались вместе. Алову это устраивало. Она жила на работе и домой возвращалась, только чтобы встретить Дарью да переночевать.
При разводе та сохранила фамилию мужа — Волошина. Глядя на лондонские фотографии ее довольно взрослых сыновей, высоких, со слишком короткими перемычками между губами и носом, по-волчьи заостренными ушами и тяжеленными подбородками, Алова размышляла, не отпрыски ли это замминистра юстиции Владислава Валерьевича Волошина. Тот был наделен всеми этими чертами сверх всякой меры. Напрямую так ни разу и не спросила — Дарья любыми путями избегала таких разговоров, — но и без этого все было ясно.
Причины ее молчания Алька понимала. Волошин выглядел полным ублюдком, и никакие европейские костюмы ручного пошива не могли скрыть его подлинной сущности.
Шальные императрицы больше ей не досаждали, да и видела она их всего дважды. Даша отлично понимала, что эта тусовка ей осточертела, и на сборища без особого повода не приглашала.
— Что они вообще на меня взъелись? — спросила как-то Алька, когда они валялись на разгромленной кровати в ее квартире, уже остывшие после первого раунда и помышлявшие о следующем.
— За то, что без мыла пролезла, — ответила Дарья. — Кто таких вообще любит? Ну, кроме меня.
И засмеялась.
Нюся, Олечка и Иветта съезжались во дворец втроем, без Лилии.
Год спустя Алька попробовала пробить ее через интернет и обнаружила, что спортивный зал, принадлежавший Лилии на паях с Дашей, закрылся, и на его месте очутился детский развлекательный центр с батутами и веселыми клоунами. Другой информации не нашлось. Лилия не открывала никаких ИП, не нанималась никуда, где могла бы всплыть ее фамилия.
Раздираемая любопытством, она потратила целое воскресенье, припарковавшись за детской площадкой во дворе ее дома. «Тундры» на месте не оказалось. Подъездные двери хлопали, люди входили и выходили, но никто из них не выглядел как Лилия Борисовна.
В сумерках в квартире зажегся свет. Шторы на окнах были новые, полупрозрачные, а люстра на потолке — та же самая.
Это могло означать все на свете или не означать ничего вообще.
Возможно, она просто сменила пыльные портьеры на органзу, весь день не выходила из дома, не выводила собак… Или в квартире щебетала какая-нибудь новая птичка, дай бог, если лет восемнадцати, покуда Лилия была в отъезде.
Где?
Да черт ее знает.
Вместе с Бейрутом и Бомбеем?
Вероятно.
Какая бы загадочная чертовщина ни происходила в жизни Лилии Борисовны, Алькиного счастья это не омрачало. Она получила все, о чем мечтала.
Первое время ее смущало присутствие Васюты.
В спальню он к ним не лез, да и в самом дворце появлялся лишь изредка, когда Даше было нужно что-то отвезти или привезти. Но она все косилась на него, пока Дарья не заметила ее беспокойства.
— Аля, ему плевать, — весело заявила она. — Васюта, скажи, что плевать?
— Да меня тут, считай, что и нет, Дарь Санна, — усмехнулся тот.
Однажды ей взбрело в голову купить Альке новую машину. Сама Даша любила кадиллаки — в дни больших выходов Васюта возил ее на бесподобном сияющем «эскалейде», который Алова про себя называла гробовозкой, — потому и затащила ее в салон с точно такими же гробовозками. Там Алька окончательно убедилась, что безразлична к роскоши.
Обычный нищебродский снобизм: она понятия не имела, что ей делать со всей этой мишурой, и на всякий случай сторонилась, как могла. Она и так выглядела рядом с Дарьей словно Джек Доусон из «Титаника», который выжил и продолжил свою карьеру в роли бедного больного котика при sugar mummy. Доводить этот образ до совершенства ей не хотелось.
Сообразив, что прогадывает с подарками, Даша решила открыть ей мир. К делу она подошла с большим азартом, так что Алькин загранпаспорт в мгновение ока истрепался и распух от визовых вклеек.
Васюта забирал ее в пятницу, после работы, и вечером воскресенья она уже возвращалась домой, пропахшая нездешним солнцем, средиземноморской солью или водорослями вакаме. Вымывала из волос дубайский песок, ссыпала в вазочку на окне монеты. Куруши сыпались на евро, сверху ложился тонкий слой канадских центиков, их покрывали йены, сентаво и воны, образуя геологические пласты их общей с Дарьей истории.
Вместе с монетами у нее копились фотографии. В поездках она снимала Дашу одержимо: как она улыбается, смотрит, сидит вполоборота с бокалом белого вина, убирает под заколку непослушные скользкие волосы, высоко вскинув нежные белые локти.
После развода у Дарьи не стало доступа к частным джетам, и, ради конфиденциальности, она брала им билеты в разных концах салона. Говорила, в случае чего рискует всем капиталом и общением с детьми — бывший муж выставил ей условия, следуя которым она должна была вести себя как паинька, чтобы оставаться на плаву. Но вскоре расслабилась, и они все время оказывались поблизости, чем бессовестно пользовались, смущая стюардесс первого класса с пластмассовыми доброжелательными лицами.
Неприятности не заставили себя ждать.
Кажется, тогда они добирались из Цюриха в Милан прямым рейсом. Чуть меньше часа в пути. Алька валялась и читала книгу, перебросив руку через перегородку, длинными медленными движениями пропуская между пальцев тяжелые пряди Дашиных волос.
— Дорогая, приве-ет, — пропел чей-то голос, и Дарья вскинулась, оттолкнула Алькину руку, но было уже поздно.
Высокая женщина с яркими голубыми глазами стояла в проходе, смотрела по очереди то на нее, то на Алову и улыбалась застывшей улыбкой. Светлые гладкие волосы, крепко стянутые на затылке, выглядели так, будто кто-то тщательно оклеил ей череп лакированной соломой. Одета она была просто, с той самой простотой, которая достигалась исключительно посредством опустошения платиновых кредиток.
Они с Дарьей расцеловались в обе щеки. Алька отвела взгляд, чтобы не удивляться, как хорошо ее любовница держит лицо, находясь в эпицентре катастрофы.
Неожиданная гостья болтала без умолку, но Алька каждую секунду ощущала на себе ее буравящий взгляд.
— У тебя новая… ассистентка? — поинтересовалась вдруг она с небольшой, но весьма многозначительной запинкой.
— Племянница, — весело ответила Даша. — Приехала покорять столицу. Грех было не начать с хороших европейских каникул.
Алька прикрыла глаза. «Пиздец, — подумала она. — Это полный, бесповоротный пиздец».
— Кто это был? — спросила она, когда Дарья, непривычно молчаливая, выходила из душа в номере отеля, затягивая на ходу пояс халата.
— Жена его друга, — ответила та нехотя, порылась в приветственной корзинке, полагающейся каждым новым постояльцам, распотрошила коробочку разноцветных макарунов и сунула один в рот.
— И что теперь делать?
— Ничего, — ответила та. — Ждать.
Они помолчали. Дарья, словно решившись на что-то важное, присела рядом с ней на край постели.
— Послушай, — сказала она мягко, — нам нужно быть поаккуратнее… У меня есть к тебе небольшое предложение.
Алова продемонстрировала, что слушает ее со всем возможным вниманием.
— Я хотела… — Она ласково провела пальцем ей по брови, там, где выстроились в ряд маленькие стальные верхушки пирсинга. — Давно хотела, чтобы ты сняла все это. И что-то сделала с волосами.
— Что? — Алька напряглась, убрала ее руку от лица.
— Все должно стать по-другому, — сказала Дарья, — мне нужно, чтобы ты перестала выглядеть так, будто пялишь девок на завтрак, обед и ужин. Никакой стрижки, никакого металла, скромная одежда, желательно деловая. Я смогу говорить, что наняла помощницу, и ко мне не будет вопросов. Ему важно только одно: чтобы не было слухов.
— Чтобы не было слухов, — повторила за ней Алька. — В таком случае у меня встречное предложение. Я оставляю все как есть, но мы отменяем путешествия. Я вполне обойдусь и без этого. В Довиле меня больше не будет, ты станешь приезжать ко мне, когда будешь уверена, что для тебя это безопасно. Так нормально?
— Ты меня не поняла. — Из ее голоса вдруг исчезла вся мягкая вкрадчивость, и она заговорила совсем другим тоном. — Это не просьба. Тебе придется.
Они посмотрели друг на друга, и Алька ответила коротко и просто:
— Нет.
2009, октябрь
Облажались они будь здоров.
Обнинский твердил сто раз на дню — мол, не ошибается тот, кто ничего не делает. Но обычно эта фраза завершала выволочку и означала, что грех искуплен мучениями.
За пару лет Алька выучила три вещи: что количество выволочек вырастает по мере карьерного продвижения сотрудников, что теплая дружба с Эдиком не спасает от расправы и что можно сократить выброс начальственной агрессии вдвое, а то и втрое, если не попадаться ему на глаза как можно дольше.
Когда-то они легко подружились, но вовсе не потому, что Обнинский был добрым, открытым мужиком. Напротив, он оказался мрачноватым саркастичным гадом, от которого разбегались многочисленные жены — кто с вещами, а кто, в довесок, еще и с охапкой маленьких Обнинских. Только на Алькин пока еще короткий век сотрудничества с «Адверсэр» пришлась одна беглянка и одна новобрачная.
Сама она не рассматривала Эдика в качестве потенциального спутника жизни и вообще при первой же возможности уведомила его о своих альтернативных взглядах на межполовые союзы, потому обращался он с ней без излишней галантности и тон держал совсем не тот, что с другими редакционными девчонками. Зато и лицемерия между ними было исчезающе мало.
Но друзьями они стали не потому, что Обнинский, по обыкновенной мужской ограниченности, счел ее своим парнем. Просто в один из дней он выловил ее в перекуре и сообщил, что она едет с ним в британское посольство, чтобы под видом интервью заговаривать зубы одному напыщенному кретину, пока он отойдет поговорить с другим кретином, который передаст ему материалы расследования по самому громкому отравлению прошлого года<span class="footnote" id="fn_37845013_0"></span>.
От его предложения за километр несло всевозможными неприятностями, и она на секунду испугалась.
— У меня препаршивый английский. Я не очень-то хорошо разговариваю. И у меня нет опыта, чтобы вот так, на ходу…
— Думал, ты захочешь, — пожал плечами Эдик. — Но смотри, дело хозяйское, попрошу кого-нибудь из пацанов, они у нас подвижные.
— Перестань меня шантажировать, я просто не справлюсь.
— А ты возьми и справься. Слова знаешь? Рот на месте? Это же ты у нас человек-всегда-говори-да. Зассала — так и скажи, я тебя пойму. Чисто по-человечески.
Она знала, что чисто по-человечески он ее поймет, но как работодатель поставит мысленную галочку и, возможно, в другой раз не станет делать ей хороших предложений. Выберет кого-нибудь порасторопнее.
Такой уж он был — Эдуард Константинович Обнинский, медиаменеджер, руководитель газеты и интернет-издания… Поднимает планочку, и все прыгают, как овчарки за костью. Только зубами цепляться начнут — опять поднимает. Зона ближайшего развития, мать его.
— Ладно, — обреченно сказала она.
— Не слышу энтузиазма в голосе. — Он кинул ей ключи от своего автомобиля, и она едва успела их поймать. — Поведешь. Мне еще в пару мест позвонить надо.
— Кто этот твой кретин? О чем его вообще спрашивать?
— О том, как такие долбоебы попадают в старшие советники.
— А его не смутит мой вид?
— Я тебя за этим и позвал. Пусть все глаза проглядит, пока я занят делом.
На обратном пути из-за схлынувшего напряжения у них обоих случилась истерика. Обнинский хихикал, закрыв ладонями лицо. Алька держалась одной рукой за руль, а другой — то и дело вытирала набежавшие слезы.
— Мы все еще не знаем… — начинала она цитировать старшего советника, задыхаясь от смеха, и никак не могла продолжить, — мы все еще не знаем… получает ли самка удовольствие от спаривания… Но выглядит она плохо… Боже, почему ты не сказал, что он занимается разведением уток?
— Да кто знал?! — простонал он. — Влагалище закручено против часовой стрелки… спасите… помогите…
— Пенис селезня, — подсказала она, подогревая свое и его истерическое веселье, — двадцать сантиметров, в виде штопора с шипами. Иногда во время спаривания они выклевывают друг другу глаза, но в целом это очень милые и дружелюбные птицы!
Обнинский взвыл.
Она справилась куда лучше, чем ожидала, и жалела, что не может сказать ему: «Бери меня с собой почаще», — это было бы слишком грубым нарушением субординации. Но в тот день после работы они остались в редакции просматривать флешку из Скотленд-Ярда, полученную Обнинским в посольстве, выпили весь подарочный коньяк, который он хранил в столе, и под утро укатили по домам на одном такси. Пешком до квартиры ей было всего ничего, но он боялся, что она не дойдет.
И, хотя сама она не могла его попросить, он стал повсюду таскать ее с собой.
Ну и, короче, вчера они с ребятами облажались. Вернее — она облажалась. Не впервые и не так уж непоправимо, но достаточно, чтобы она решила играть в невидимку.
Прятаться в опенспейсе оказалось делом непростым, да и стены, отделяющие стол главреда от всех остальных столов, были прозрачными, однако весь вчерашний день ей везло. Она успешно прикидывалась мертвым бурундуком, а он до позднего вечера с хмурым видом куда-то названивал и все смотрел и смотрел в лэптоп, словно там показывали его собственное будущее. От силы пару раз рассеянно обвел взглядом владенья свои и ни разу ее не увидел.
Алька развернула монитор так, чтобы в поле его зрения оказался только черный корпус с щупальцами проводов, и сердилась, что они не завели в редакции ни одного самого паршивого фикуса. А ведь могла бы водрузить его к себе на стол и устроить засаду в кустах.
Но наутро следующего дня она отправилась сдаваться. Не хватало, чтобы он счел ее трусихой.
За столом у Эдика, закинув ногу на ногу, сидела маленькая женщина с темными, расставленными, как у акулы, глазами и очень светлыми волосами, подрубленными выше плеч, словно их снесли одним движением опасной бритвы. По неведомой причине ее нисколько не уродовало дикое сочетание длинного черного платья в белый горошек, желтой ветровки и красных кроссовок. Напротив, весь ее вид говорил о спокойной самоуверенности. Такой, при которой хоть мешок из-под картошки надень, будешь выглядеть королевой.
Обнинский зачем-то уступил ей свое место, а сам стоял на четвереньках в тесной главредской стекляшке, так что на радость всей редакции его джинсовая задница и подошвы ботинок упирались в стенку из триплекса. На полу лежали тощие сшивки бумаг, к каждой из которых был прикреплен стикер с крупно написанным номером.
Альке бросилось в глаза, что номера складываются в странный порядок: «23», «24», «25», «26» — и так до тридцати. При ближайшем рассмотрении бумаги эти оказались копиями паспортов, а Эдик занимался тем, что разъединял листы и щелкал над ними камерой. Лысина его вспотела от напряжения и маслянисто сияла в свете синеватой лампы.
Алька не стала спрашивать, зачем это нужно делать на полу, потому что женщина прервала разговор и окинула ее злым взглядом, давая понять, что она сильно им помешала.
Алова ее проигнорировала. Она уставилась на перевязанные резинками для денег стопки цветных бумажек. Они были разные: оранжевые, фиолетовые, зеленые, голубые. «Учись и работай!», «Новая карьера за границей для уверенных в себе женщин!», «Kaufmanns-Casino, Мюнхен. Срочно требуются менеджеры и крупье, быстрое оформление визы, жилье за счет компании, возможность получения ПМЖ», «Няни с проживанием. Уппсала, Мальме, Гетеборг». На всех одинаковый логотип: большая белая W с застрявшим в ней белым боингом.
Алька потянулась к зеленым, и тут же ее руку прихлопнула и прижала к столу маленькая сухая кисть, скошенная под неправильным углом, как будто ее рисовал художник-неумеха.
— Нье. Трогайте, — строго и раздельно сказала женщина. — Нье надо дьелать так.
Эдик оторвался от своего занятия и только тут заметил Альку.
— Чего тебе?
— Ты просил зайти, потому что у нас на главной перепечатка из «Известий».
— Я вчера просил.
— А я сегодня зашла. — Она смотрела на него максимально бесстрастно, потому что знала: он сейчас примется орать, несмотря на загадочную иностранку, которая все еще прижимала ее пальцы к столу. Потому что они облажались, вернее, она облажалась, а Обнинский категорически не выносил того, что обычно называли «недосмотром» или, еще хуже, «человеческим фактором».
— Кто у нас теперь выпускающий?
— Я у нас теперь выпускающий, — созналась она, потому что по сценарию именно этого он от нее и ждал. — Эдик, мы вчера за пять минут все исправили, и если ты собрался ругаться, то встань оттуда, пожалуйста, я не могу оправдываться перед человеком, который ползает по полу.
— Лодыри, — сказал он в сердцах, но без особой ярости, словно ему было немного не до этого. — Ротозеи.
— Дармоеды, — помогла ему она, почувствовав по его тону, что на этот раз пронесло, — олухи царя небесного.
Женщина вдруг резко оттолкнула ее руку подальше от флаеров, торопливо и горячо затараторила на английском, обращаясь к Обнинскому.
Эдик ее перебил:
— Relax, relax, she’s my colleague. There’s nothing for you to worry about. — Он сел, отложил камеру и отряхнул руки о штаны. — Эрин, это Альбина, she's our managing editor as of recently<span class="footnote" id="fn_37845013_1"></span>. Аля, это Эрин Рикбелл, они с ребятами из Эн-би-си приехали собрать материал к годовщине Беслана.
— If we get permission to do so<span class="footnote" id="fn_37845013_2"></span>, — фыркнула та и протянула Альке свою увечную руку уже для пожатия, хотя вид сохраняла не самый дружелюбный и вообще смотрела не на нее, а на Эдика.
— Nice to meet you<span class="footnote" id="fn_37845013_3"></span>. — Алька пожатие проигнорировала и обратилась к Обнинскому: — Я раньше видела этот флаер. Зеленый.
— Где? — заинтересовался он.
— У меня бывшие квартирные соседки по таким ездили. — Она прикинула в уме и добавила: — Давно, лет пять уже, или больше. Я запомнила, потому что там был какой-то идиотизм: приятная внешность или типа того.
— И как впечатления?
— Не знаю. Мы просто разъехались, и все.