24 (2/2)

Он очень внимательно посмотрел сначала на нее, потом на свои бумажки.

— Как их звали, помнишь?

— Ну да.

Она пока еще не понимала, что у него на уме, но от того, как Обнинский и эта заморская мегера в красных кроссовках развели суету вокруг старой студенческой рекламы, ее пробрало любопытство.

— Иди сюда, давай посмотрим. — Эдик жестом пригласил ее присоединиться к нему на пыльном ковролине. — Сколько им сейчас примерно? Двадцать семь? Двадцать пять? — Он принялся передавать ей бумаги с соответствующими номерами на стикерах. — Да сядь ты, сядь, надо внимательно все пересмотреть. — И уже к Эрин: — Look at how diligently these scumbags work. Didn’t even have to go anywhere to find a witness<span class="footnote" id="fn_37845013_4"></span>.

В автомате, который когда-то с большой помпой установили в лобби, но очень редко обслуживали, не работала половина кнопок. Монеты он принимал исправно, зато кофе из него лился говенный. Годился только на то, чтобы запивать им сигареты, игнорируя вкус. Иностранка, одиноко сидевшая там в креслице на хромированной ножке, подняла глаза на Альку. Та с остервенением тыкала все по порядку — эспрессо, капучино, макиато, флэт-уайт…

— Go for an Americano, — посоветовала та. — Тhough it will have too much water. It won&#039;t wake us up, but at least we won&#039;t die of dehydration<span class="footnote" id="fn_37845013_5"></span>.

Алька послушалась, в стаканчик хлынул кипяток, еле подкрашенный кофе.

— If you&#039;re not in a rush, let&#039;s get to know each other better. Ed told me a bit more about you. His friends are my friends too<span class="footnote" id="fn_37845013_6"></span>.

Она подцепила носком кроссовки соседнее креслице и подтолкнула его к Альке. Та хмыкнула, но приглашение приняла. Ее мучило любопытство.

— I didn&#039;t mean to offend you, — продолжала та. — This whole flyer situation has me incredibly stressed, and I&#039;m starting to jump at my own shadow<span class="footnote" id="fn_37845013_7"></span>.

Кофе на вкус оказался хуже, чем на вид.

— Я слышала, что вы говорите по-русски. — Надо же было с чего-то начинать. Тем более Алька до сих пор не знала, как должна к ней относиться.

— О нет. Для этого я слишком поверхностна. Знаю несколько слов на пушту, несколько на афарском… немного иврит, русский, йоруба… Сейчас уже не вспомню. В Харадере нас охраняли парни, которые говорили на йоруба, но там я бездумно прожигала жизнь, а могла бы научиться… — Она прервалась и посмотрела в свой стакан, который держала в здоровой руке, словно там за это время могли произойти какие-то чудесные перемены, и резко сменила тему: — На нашей кафедре когда-то давно преподавал один русский. У нас был тайный роман, но с ним было сложно, вы знаете. Ваши мужчины, они… немного помешаны на контроле. Однако благодаря ему я немного говорю. Очень немного.

Эрин показала пальцами это немного. Она говорила быстро, с каким-то местечковым американским акцентом, смазывающим окончания слов, и от этого все Алькины силы уходили на то, чтобы понимать ее речь.

— Где вы работаете? — спросила она, решив, что раз уж застряла здесь с этой чудачкой и самым плохим в мире кофе, то стоит хотя бы разузнать побольше о том, чем именно Эдик занят в международных масштабах.

Та пожала плечами:

— Когда как. В последние годы в основном на WEWS, это кливлендское телевидение, но мы с моим коллегой Дуэйном<span class="footnote" id="fn_37845013_8"></span> планируем посодействовать в запуске новому онлайн-изданию, так что, полагаю, в скором времени я перейду туда и наконец успокоюсь. — Она улыбнулась. — Я знаю, что много говорю. Сообщите, когда устанете.

Улыбалась она так, что Алька не удержалась и коротко улыбнулась в ответ.

— Я тоже много говорю, но боюсь, не справлюсь с этим на вашем языке. Можно я буду спрашивать, а вы — рассказывать?

Наполовину военная хитрость, наполовину правда.

С одной стороны, Алька любила болтливых собеседников: иногда они разгонялись так, что выкладывали даже то, чего не собирались. С другой — она действительно предчувствовала, что ей придется выдержать серьезный языковой марафон, и старалась рассчитывать свои силы.

— Сколько угодно. — Эрин с отвращением поднесла стаканчик к губам, но в последнюю секунду передумала. — Ваш кофе нарушает трудовое законодательство. Передайте Эду мои слова.

— Меня он не послушает, так что лучше вы ему скажите. Я бы пригласила вас куда-нибудь на кофе получше, но придется проехаться.

— О, — иностранка тут же поднялась с места и огляделась по сторонам, ища, куда бы отправить помои из своего стакана, — давайте поторопимся, мне нужна компенсация за все, что я пережила в последние три минуты.

В зале для некурящих столики были стеклянные, а в зале для курящих — деревянные.

— Вы курите, — утвердительно сказала Эрин и решительно повернула в нужный зал кофейни, — все русские журналисты курят, не разочаровывайте меня.

— Беслан? — Алька немедленно щелкнула зажигалкой, едва они нашли место. — С каких пор в Кливленде интересуются Бесланом?

— Нам интересен терроризм. Его природа и последствия. Чем больше информации мы соберем, тем лучше научимся предотвращать трагедии. Большую часть моей жизни я занимаюсь тремя темами: вооруженные конфликты, терроризм и траффикинг. Мой муж говорит, я ненормальная. Как вы думаете, я ненормальная? Могли бы вы попросить официантку принести мне самую большую чашку латте, какую они только смогут отыскать на кухне?

Алька могла и попросила такую же для себя. Эдик выучил ее обезьянничать для пользы дела, якобы это влияло на уровень откровенности респондентов. Возможно, новая пассия подсунула ему дешевый научпоп про язык тела, иначе откуда бы еще он набрался дурацких новомодных идей.

— Вы давно работаете с Эдом?

— Четыре года. А вы?

— О, формально мы никогда не сотрудничали. — Эрин сняла ветровку и принялась тщательно расправлять рукава своего платья. — Я больше знала его отца. В девяносто шестом он работал в экспертной комиссии по расследованию военных преступлений в бывшей Югославии. Мне тогда было тридцать четыре, и он почему-то думал, что называть меня «та невыносимая молоденькая дура» — хорошая идея, если произносить эту фразу на русском. Однажды я подошла к нему и сказала: «Сам ты старый дурак». — Она с нескрываемым удовольствием выговорила последние слова по-русски. — Ростом я была ему по грудь, но видели бы вы его лицо! Ему пришлось принести извинения и пригласить меня выпить. Короче говоря, мы стали друзьями и после вели переписку, пока он не скончался от ишемии в две тысячи втором. Очень рано, ему едва стукнуло пятьдесят пять. Так жаль… Эд тогда связался со мной по электронной почте, чтобы известить о трагедии, и я написала, что он должен знать: у него есть друг в Огайо. Он может обратиться ко мне, когда понадобится. Но вышло так, что мне самой пришлось обратиться к нему.

— Из-за флаеров? — Алька навострила уши. — Как вы оказались связаны с этой историей?

— Нелепейший случай. — Эрин взяла свою чашку, благодарно кивнула официантке. — Кстати, вы были правы, здесь кофе намного лучше. Вашему мнению можно доверять… О чем мы говорили? Ах да, в прошлом году я вела курс стратегической коммуникации в университете Огайо. Это Коламбус, столица штата. Мне повезло заполучить для работы целый кабинет в Скриппс-холле. Знаете, приятно бывает окунуться в интеллектуальную атмосферу со всеми удобствами. Прекрасный вид из прекрасного старинного окна, антикварный стол из настоящего дерева… Все было замечательно, но местная уборщица постоянно перекладывала на нем все, что не нужно было перекладывать. Я пробовала оставлять записки, но когда и это не помогло, решила дождаться ее, чтобы лично попросить ничего там не трогать.

Она нервно передернула плечами, будто ее прошиб короткий озноб.

— Это оказалась русская девочка, совсем юная, лет двадцати пяти или около. Она еле говорила по-английски. Выглядела испуганной, будто ждала, что я изобью ее кочергой.

— Изобьете чем?.. — переспросила Алька. — Эрин, простите, у нас довольно паршиво преподают языки. Мне бывает сложновато.

— Кочерга, fire iron. — Эрин нарисовала пальцем в воздухе и подождала, когда Алька кивнет. — Простите, я постараюсь говорить помедленнее. Итак, у меня был с собой вьетнамский сэндвич, который я взяла на ужин в фудтраке, — университет почти в четырех часах езды от дома, так что на неделе я остаюсь жить в кампусе и питаюсь чем попало. Я предложила ей перекусить. Девочка выглядела так, будто голодает, но она отказалась. Мы разговорились, насколько это было возможно. Немного по-русски, немного по-английски. Она не хотела откровенничать, но потом рассказала, что на эту работу ее устроила некая женщина, тоже эмигрантка. По чужим документам. И что она отдает часть зарплаты за возможность работать. А потом заплакала от страха, что я на нее донесу. Бедная крошка.

Эрин сочувственно вздохнула, посмотрела в свою кружку, будто та содержала в себе единственное утешение.

— Я сказала, что первым делом нужно решить вопрос с ее статусом пребывания, а она заплакала еще сильнее и стала говорить, что это невозможно. И если ее выдворят из страны, то придется ехать домой, а она не поедет, потому что она теперь грязная, семья ее не примет. И что в таком случае она просто покончит с собой.

— Грязная? — Алька вскинула брови, достала вторую по счету сигарету.

— Да, — сказала Эрин. — К черту такие семьи, к черту такой мир… Я отвезла ее домой к Кофи, моему мужу, чтобы она была под присмотром, пока мы решим, как быть с ней дальше. Попросила его разговаривать с ней как можно чаще, когда она немного успокоится. Кое-что он выяснил, но меньше чем через неделю она просто исчезла из дома. Обращаться в полицию не имело смысла — если бы ее нашли, то депортировали бы в два счета. Она отчетливо дала понять, что хочет этого меньше всего. Поэтому мы ждали, вдруг она объявится в университете. Я знала ее имя, но мне трудно запоминать ваши фамилии. Юлия Большова или Балашова. Что-то вроде этого. Сбежала она, кажется, в марте, а в середине апреля на ее тело наткнулись местные хайкеры. В тоннеле Кингс Холлоу, в Нью-Маршфилде. Тоннель заброшен, но там все время ошиваются любопытные. Место достаточно жуткое, чтобы обрасти легендами о призраках, и те ребята, которые нашли там задушенную девушку, на пару дней стали героями всех СМИ штата. Это было огромное горе.

— Разыскали того, кто ее убил?

Алька к своему кофе так и не притронулась — забыла, что должна копировать Эрин, располагая ее к себе по специальной модной методике. Эрин отрицательно покачала головой.

— Вещи Юлии обнаружили в шелтере, где она провела последние несколько дней до гибели. Совсем недалеко от университета. У нее оказалась только туристическая виза, так что ее безоговорочно сочли нелегалкой, которая зарабатывала на жизнь проституцией. Задушили ее чем-то вроде ремня. Было решено, что клиент перестарался во время сексуальных игр. Такие дела расследуют без особого рвения. Я поговорила с окружным шерифом, рассказала ему все, что выведал Кофи. В России она заключила какой-то сомнительный контракт на работу официанткой в Осло. Через колледж, названия которого Кофи не запомнил. В Норвегию ее доставили вместе с четырьмя девушками из разных учебных заведений. Как нам теперь уже известно, это были заведения с довольно низким качеством образования. Там у них отобрали документы и год продержали в борделе. Затем их разделили. Бедняжку перебросили в Сараево, о судьбе остальных ей ничего не известно. За полтора года до убийства ее выкупил какой-то извращенец, хозяин фермы под Нэшвиллом. Он называл себя Адамом, держал ее запертой в просторном амбаре, неплохо кормил, отводил в дом помыться и всегда смотрел, как она это делает.

Эрин грустно усмехнулась.

— Она говорила, он разводил свиней — до нее доносились звуки и запахи, и иногда она слышала, как он их режет, несмотря на существование закона о гуманных методах убоя. А еще у него было несколько питбулей в вольерах во дворе. На ночь он выпускал псов, чтобы ей ничего не взбрело в голову. Физически он ее не насиловал, но любил переодеваться в балетную пачку и обувать ролики. Требовал возить его по амбару, держа за половой орган. Обещал, что отпустит ее и отдаст документы, если она будет себя хорошо вести, однако выполнять свое обещание не спешил. Юлия каждый день прикармливала псов остатками еды через щель между амбарной дверью и стенкой в надежде, что они ее не тронут, если ей удастся бежать.

Однажды он решил сделать ей подарок: отвел в дом, набрал в ванну теплой воды, напустил розовых лепестков, зажег на бортике несколько свечей, заставил ее сесть в воду и принялся мыть, излишне сосредоточившись на промежности. Юлия ткнула свечу ему в лицо — он закричал от боли, она не растерялась: вцепилась ему в волосы и что есть силы приложила головой о край ванны. По ее рассказу, он лежал без движения, пока она одевалась, но пришел в себя, когда обыскивала его дом в поисках документов. Нашла свой паспорт и три сотни долларов, выскочила во двор, когда он стал ломиться наружу из ванной комнаты, и бежала не разбирая дороги. В тот день удача была на ее стороне, и собаки оказались запертыми в вольерах.

Добралась до хайвея, проголосовала. Она не хотела говорить название фермы. Уверяла Кофи, что не помнит, хотя я слабо в это верю. Полагаю, просто боялась последствий. В конце концов, она ограбила этого парня и, вероятно, покалечила. Однако она дала несколько примет, когда описывала место, где ее содержали. Больше нам ничего не известно. Ни как она ухитрилась пересечь два штата, ни кто помогал ей с работой в Коламбусе.

Алька слушала ее не дыша, стараясь не упустить деталей. Латте подернулся пленкой, в пепельнице тлела непотушенная сигарета.

— И тогда полиция стала его искать? — спросила она, когда Эрин замолчала.

— Черта с два, — фыркнула та, — меня прилежно выслушали и по-доброму сообщили, что свяжутся со мной, когда станет что-нибудь известно. Разумеется, я извела их звонками. Но кого ебет, что случилось в Нэшвилле… — Она помолчала и добавила: — К слову, я нашла ту ферму. Взяла Библию, налепила на бампер наклейку с рыбой… — она нарисовала в воздухе рыбку, Алька кивнула в знак того, что понимает, о чем идет речь<span class="footnote" id="fn_37845013_9"></span>, — и колесила от одной к другой, предлагая поговорить о Господе нашем Иисусе, пока не увидела тот самый амбар, дом и вольеры. К сожалению, ферма оказалась уже продана, а бывший владелец, по слухам, убрался на заслуженный отдых в мексиканский Канкун. Джереми Данилюк, шестьдесят три года. Впрочем, на это тоже всем было плевать. Поэтому я связалась с Эдом. Я ожидала, что он вцепится в эту историю, потому что Юлию и всех, кто был вместе с ней в Осло, привезли из Москвы. И Эд меня не разочаровал. У нас есть не очень много. Мы знаем, что люди, которые занимаются отправкой женщин в Европу, интересуются только приезжими. Чаще студентками, поступившими в самые низкопробные учебные заведения, желательно на грани отзыва лицензии. Но это не единственные их источники живого товара. Есть несколько рекрутинговых и модельных агентств, которые занимаются этим напрямую в ваших провинциях.

— В регионах?

— Да, прошу прощения. В регионах. С розыском у вас все обстоит еще хуже, чем у нас. Полицейская система коррумпирована, мы полагаем, что существуют купленные чиновники на местах. Так что процесс для организаторов бизнеса довольно безболезненный. Нам удалось собрать некоторые копии паспортов тех, кто прошел отбор на программу через учебные заведения, и отсеять тех, которые никуда не пропадали. Кое-какую рекламу поездок с телефонными номерами, которые давно принадлежат другим организациям или больше не существуют. Эд до сих пор этим занимается. Впрочем, я не уверена, что он рассказывает мне обо всем. Я доверяю своей интуиции, и, кажется, он раскопал что-то, чем не хочет со мной делиться.

Внезапно она вопросительно посмотрела на Альку своими черными акульими глазами. Та отрицательно покачала головой в ответ на незаданный вопрос.

— Я только сейчас об этом узнала. И все еще поражена размахом бизнеса.

— Торговля оружием и торговля людьми по прибыльности находятся на втором месте после наркотрафика. Заманчивое занятие для людей, у которых есть нужные связи.

— Хорошо, но… Кливленд?! Коламбус?

Эрин допила свой кофе.

— Если вас удивляет, как далеко тянутся ниточки этой истории, то позвольте поделиться философской концепцией. Разумеется, если вам кажутся приемлемыми философские концепции, когда речь идет о расследованиях.

— Намного более приемлемыми, чем теологические.

— Хорошо, это очень простая теория, я даже не уверена, что придумала ее сама, а не подслушала где-то в разговоре. Я называю ее «последствия порождают последствия». Ни одно происшествие, ни один человеческий поступок не существуют сами по себе. Они всегда являются следствием поступков других людей. Мы часто даже не догадываемся, как сильно связаны друг с другом все события вокруг нас и за пределами нашего влияния. Чтобы я сидела за этим столиком, одной русской девочке несколько лет назад нужно было приехать в Москву и получить флаер с рекламой работы в Европе. Я не имею ни малейшего представления, что произошло, чтобы за этим же столиком оказались вы, но, полагаю, если вы мысленно оглянетесь назад, то быстро отыщете причину. И обе мы здесь еще и потому, что однажды какой-то человек или люди создали преступную группу, занятую работорговлей. Но это обстоятельства, которые мы способны увидеть и проанализировать. Однако существуют вещи, связей между которыми мы не сможем увидеть так же легко. Всех нас связывают тысячи невидимых, непостижимых нитей. — Эрин прочертила пальцем в воздухе несколько линий, рисуя эти самые нити. — Каждый узел в их паутине — это человек, который совершил или вот-вот совершит поступок, к которому его подтолкнули поступки других людей, и у каждого нового поступка появляется ветка последствий. Она расходится, расползается, упирается в других людей, провоцируя серию новых действий. Это бесконечное, огромное сплетение связей и есть то, что в конечном итоге определяет наши судьбы.

— Я знаю, где вы подслушали свою теорию, — сказала Алька, — это эффект бабочки. Расширенная версия, но все же. Если я в нее поверю, то мне придется согласиться, что у меня нет никакой собственной воли. Мне больше нравится думать, что я сама делаю выбор и отвечаю за последствия. Ну или избегаю отвечать. Как получится.

— О, моя милая, — Эрин подперла щеки кулаками, глядя куда-то поверх ее головы, — знаешь, что писал по этому поводу английский проповедник Джон Донн? No man is an island, entire of itself<span class="footnote" id="fn_37845013_10"></span>. Твой выбор никогда не существует в вакууме, изолированно от выборов других людей. Называй это как угодно, эффектом бабочки или теорией шести рукопожатий, — на мой взгляд, все они несколько более поверхностны.

— Пусть будет по-вашему, — согласилась Алька. Мысли ее занимала не столько философская, сколько практическая часть дела. — Это расследование… чего вы хотите добиться? Справедливости для этой девочки? Для всех них? Вы же понимаете, что здесь это практически невозможно? У нас не Америка, вы сами сказали.

— Справедливость придумали для дураков, милая моя. Я хочу правосудия.

Даже язвила она с симпатией к собеседнице, чем окончательно купила Альку.

— И знаете что… — Эрин посмотрела на нее извиняющимся взглядом, — мне очень неловко, но я забыла, как вас зовут.

И Алова впервые за весь их разговор рассмеялась.

2009, ноябрь

Нельзя было сказать, будто они тогда серьезно поссорились. Дарья тем и отличалась от Лилии, что не устраивала ей сцен.

В последний раз она приезжала почти неделю назад, с порога квартиры измерила ее взглядом, наверное, уже в десятый раз сказала: «Вижу, ты не собираешься уступать», развернулась и ушла. Алька с тех пор дважды ей звонила, но та не брала телефон.

Такое у них уже случалось и до этой настойчивой попытки исправить Алькин внешний вид. Дарья могла долго молчать, но потом снова возникала на пороге как ни в чем не бывало или присылала за ней Васюту. Тот отправлял Альке сообщение и ждал у подъезда столько, сколько нужно. Впрочем, она не слишком его задерживала.

Поэтому, когда вечером в субботу он сбросил ей сообщение, она не удивилась. Добыла из гардероба небольшой рюкзак, состоявший среди ее вещей в чине делового аксессуара, сунула туда лэптоп на случай срочной работы, побросала сверху чистого белья. Императрица императриц соскучилась и велела доставить ее ко двору.

Конфликт между ними еще не был решен, но она собиралась выстоять в этой забавной борьбе и уже на пороге с особым наслаждением посмотрелась в зеркало, отвела назад длинную челку, улыбнулась себе и закрыла дверь.

Удовольствие поездок в Довиль — который в Одинцово, а не на побережье Ла-Манша — заключалось в том, что Васюта был молчуном. Ему никогда не хотелось обсуждать с ней свои обывательские политические идеи, погоду и общее падение нравов. Она нацепила наушники, надеясь в дороге послушать дебютный альбом Them Crooked Vultures, но уже на словах «then she said no one loves me&#039; neither do I»<span class="footnote" id="fn_37845013_11"></span> умудрилась задремать и проснулась, только когда Васюта остановился у дворцового гаража и зачем-то вышел из автомобиля.

— Доставку сельских девок до дверей отменили? — спросила она, выбираясь с заднего сиденья. Поддернула вверх рукава худи, и руки тут же покрылись мурашками от холода. Отыскала внутри «бэхи» рюкзак.

— Зайди на секунду, — доверительным тоном попросил Васюта. Он возился у боковой двери, набирая код на замке. — Разговор есть. Снаружи прохладно.

Еще немного рассеянная после сна и ведомая любопытством, она отправилась за ним. Ей давно хотелось посмотреть, что находится внутри этого пошлого маленького Диснейленда. Васюта включил свет, пропустил ее вперед.

Из гаражной мебели там был только верстак, служивший рабочим столом, о чем сообщал царивший на нем беспорядок из проводов и странных пластиковых коробок — аппаратуры, которую Алька не смогла опознать. Маленький кухонный гарнитур с маленькой же стиральной машинкой вместо одной из нижних секций, серый икеевский диван. Напротив дивана — черный лист плазмы в полстены. У противоположной стенки стояли три высоких сейфовых шкафа, в каких обычно хранят оружие одержимые жаждой насилия парни из голливудских блокбастеров. Один из них был открыт, но вместо винтовок внутри на крючках висели части синего спортивного костюма.

В отгороженном гипсокартонными стенами углу располагался санузел — на хлипкой дверке красовался ностальгический черный силуэт писающего мальчика, мало вяжущийся с версальским экстерьером Дарьиного дворца. По всей видимости, именно тут в рабочее время квартировал Васюта.

Дверь за ее спиной закрылась, нежно пиликнул замок.

Потом она тысячу раз спрашивала себя, почему не поинтересовалась, что это за разговор, который нельзя провести в машине? И тысячу раз себя оправдала — вряд ли это могло бы ей как-то помочь.

За время их с Дашей романа Васюта со своими добрыми глазками-полумесяцами стал синонимом безопасности. Всегда по-приятельски вежливый, он хорошо и спокойно водил обе машины — служебную и Дашину, умел оставаться ненавязчивым, приглядывая за ними обеими. В нем отчетливо просматривалось нечто угрожающее, и Алька считала это одним из его рабочих инструментов, вроде кобуры под неизменной кожаной курткой, чуть тесной в плечах. Она не ждала от него неприятностей.

Позднее она с трудом восстанавливала в памяти порядок событий, но, кажется, он заговорил только после того, как ударил ее в первый раз.

Да. Сначала он ее ударил.

Коротким, едва заметным движением сунул кулак ей под ребра, и, пока она замерла в наклоне от резкой боли и внезапной нехватки кислорода, бережно, даже как-то интимно, снял у нее с плеча рюкзак и бросил на диван. Потом рванул ее за челку вверх, так, чтобы она его видела.

— Дарь Санна на тебя жаловалась. Грит, ты у нее чета лишнего фордыбачить вздумала, — доложил он. Изо рта у него пахло колбасой. — Грит, проблемы ей делаешь. А проблемы ей не нужны.

— Пошел на хуй, — выдохнула она ему в лицо и попыталась отпихнуть от себя.

Васюта выкрутил ей руку, завел за спину и подтолкнул к раковине. Дернул блестящую стальную ручку. Вода забила о дно, брызгая вверх. Он втиснул пробку в слив.

Алька шарахнулась назад, но его кулак снова пришелся в то же место — ниже ребер, и ее согнуло без всяких Васютиных усилий. Он давил ей на голову, пока она не коснулась лицом жестяного дна. Вода тут же оказалась у нее в носу, и это было больно, едва ли не больнее, чем встреча с Васютиным кулаком. Она запаниковала, захлебываясь.

Он приподнял ее за волосы, подождал, пока вода выльется у нее изо рта, и пихнул обратно. На этот раз она успела задержать дыхание. Васюта, видимо, делал такое не впервые и знал, что она старается не дышать.

— Правильно, — сказал он тоном доброго папаши, — люди-т под водой жить не могут, знаешь почему?

Она миллион раз видела в кино, как герои оказываются на морской глубине и рвутся к поверхности, преодолевая гипоксические муки, которые длятся бесконечно, — вот их раздутые щеки, вот их выкатившиеся глаза. Минуты бегут, солнце пронзает толщу вод белым лучом, словно протягивает руку — сюда, сюда, здесь воля, здесь жизнь, здесь воздух.

Но Алька не была героиней, и хватило ее ненадолго. Словно это не она, а кто-то за нее взял и вдохнул. Вода хлынула в нос, в горло, она поняла, что сейчас умрет, и в это мгновение Васюта вздернул ее над раковиной, сковырнул пробку, снова нагнул пониже и грубым движением сунул пальцы ей глубоко в рот. Твердые квадратные ногти пропахали небо.

— Потому что дышать там нечем, тупая ты пизда, — назидательно закончил он, покуда ее рвало водой, розовой от крови.

Кашляя и задыхаясь, она сползла на пол, привалившись к дверце гарнитура. Ей казалось, что у нее в носоглотке прошлись проволочным скребком, перед глазами шли круги, и все никак не получалось сфокусировать взгляд.

Где-то далеко-далеко, наверное в тысяче километров от нее, пиликнул дверной замок.

— Васют… — Дарья заглянула в гараж. Алька узнала ее по голосу, потому что сама она сейчас была овальным серым пятном. Пятно замерло в проеме. — Слушай, дозвониться до тебя не могу, и послать больше некого. Голова раскалывается — сил нет, а аптечка пустая. Будь добр, нурофенчику привези, как тут закончишь.

— Буд-т сделно, Дарь Санна, — отрапортовал Васюта.

Серое пятно уплыло, и дверь закрылась.

«Нет, — тупо подумала Алька, — ничего этого нет».

— Давай, давай, разлеглась. — Васюта потащил ее вверх за шиворот, она заскребла ногами, ухватилась за столешницу.

Он заставил ее подняться и подтащил в угол. Она съехала по стене, но Васюта вновь рванул ее вверх и ударил кулаком в живот, вызвав очередной приступ кашля.

— Знач так, — сказал он, — садиться я тебе не разрешил, поняла меня? Будешь садиться или обмороки мне изображать, будешь стоять плюс еще часиков пять.

У нее кружилась голова, уши заложило, и голос Васюты звучал будто издалека.

— Устав у нас, знач, такой… — Васюта разгреб на верстаке провода и коробки, добыл ноутбук, подключил к нему круглую вебку на проводе и развернул в ее сторону. — За стеночки не держимся, на корты не припадаем. Стоишь, пока я не сказал «вольно». Мне ща Дарь Санне за пилюлями надо отъехать. Сядешь — я увижу, придется стоять еще. Опять сядешь — опять подольше постоишь. Усвоила? Когда я тебя отпущу, перед Дарь Санной извинишься и больше не выебываешься, или я тебе еще раз лечебные ванны пропишу.

Ей все еще больно было дышать, ноги тряслись от слабости, как у новорожденного теленка, из носа шла кровь — она вытирала ее мокрым рукавом, — но зрение немного прояснялось. На прощание Васюта обыскал ее карманы, забрал телефон и вышел из гаража. Кодовый замок клацнул, кнопки набора пропищали короткую гамму.

Что-то случилось с ее головой. Алька не могла держаться прямо, ее то и дело кидало вперед, и она переступала на месте, чтобы не свалиться. В конце концов не выдержала, села на пол, уткнула голову в колени. Пошел он, этот Васюта. Пошел он!

Похоже, она впала в забытье и очнулась оттого, что воротник худи впился ей в горло и душит. Васюта снова стоял над ней, выкручивая капюшон у нее за спиной, будто половую тряпку. Она захрипела, попыталась обеими руками оттянуть воротник, но он поднял ее на ноги, встряхнул, как пса за ошейник. Алька ждала очередного удара, но его не последовало.

Убедившись, что она снова стоит прямо, Васюта отпустил ее, пошарил в кухонном шкафу, открыл банку пива, зашуршал пакетом сухариков, уселся на диван, развалив коленки в разные стороны, и взял пульт от телевизора.

— Вижу, ты меня не поняла, — он глотнул из банки, — а мне надо, чтобы поняла. Дарь Санна сказала, чтобы я тебя не уродовал, но я ей так на словах ничо не обещал. Зубы твои тебе нравятся? Вот если нравятся, будешь стоять, а если опять сядешь, я тебе их выбивать начну. Закончатся зубы — сломаю палец и так далее.

На этот раз он не стал уточнять, усвоила ли она сказанное, попереключал каналы, пока не заиграла заставка НТВ.

У Альки зазвенело в ушах, она медленно моргнула, и когда открыла глаза, сюжет новостей уже был в самом разгаре.

— …совершено покушение на лидера азербайджанской ОПГ Чингиза Ахнудова. Нападение произошло напротив дома, где он проживал с семьей…

Снова звон, и снова она выплыла из забытья под звуки телевизионных выстрелов, похожие на хлопки пробок от шампанского. Кто-то кричал через помехи:

— Пошел, пошел, выходим, выходим… Лежать! Ну-ка лежать! Руки на машину! Имя?! Как имя?!

— Во мужики! — восхитился Васюта. По экрану хаотично двигались спины спецназовцев.

Она сцепила пальцы в замок, чтобы не упасть.

Васюта посмотрел новости, концерт Михаила Задорнова и серию «Глухаря». Потом телевизор ему надоел, и он включил подборку дембельских песен. Когда и песни закончились — выкрутил громкость радиоприемника.

— …и если получилось так, что вы не спите, то не переключайтесь! Совсем скоро мы проведем ночной розыгрыш, а сейчас — минутка рекламы! — возвестил оптимистичный радиоведущий. Заиграл веселый джингл.

Алька потеряла счет времени.

Как это все вышло? Почему вообще она здесь? Как можно было так влипнуть?

«Последствия порождают последствия, — вспомнилось ей. — Если ты мысленно оглянешься назад, то быстро отыщешь причину. Это бесконечно огромное сплетение связей, и есть то, что в конечном итоге определяет наши судьбы». Идиотская философия для беспомощных. Для таких, как она сейчас. И если она оглянется назад, то причина отыщется быстро…

Она, честно, уже давно не хотела туда смотреть. У нее началась другая жизнь, выстраданная и выцарапанная когтями ради того, чтобы прежняя, не случившаяся, изуродованная, стерлась из памяти.

И только теперь она оглянулась.

Там, позади, был мост, была ночь, осень, черная река, несущая с юга на север золотую чешую ночных огней. Черное пальто, черные перчатки, безразличный глумливый смех: «Если тебе интересно, ничего особенного в ней не было. И раз уж тебе не хватило смелости…»

Альке показалось, что пол под ногами дрогнул, — ненависть ударила ее больнее Васюты, страшнее волны-убийцы, стирающей города с лица земли.

— Пиво будешь? — Васюта рыгнул, она через силу мотнула головой.

— Да, — рассудил он, немного подумав, — не надо тебе пить. Обоссышься.

Он сдержал повторную отрыжку, приложив кулак к губам, произнес: «Пардон», по-обезьяньи хапнул ее рюкзак, поставил себе на колени и стал рыться внутри.

— И у нас есть первый звонок от радиослушателя из никогда не спящего города! Здравствуйте, вы в эфире… — бойко продолжал ведущий.

Васюта вытянул пару трусов, хмыкнул, покрутил ими в воздухе и положил себе за плечо, на спинку дивана. Залез поглубже, выгреб жидкую горстку монет, телефонную зарядку, айпод, полупустую мятую пачку «Даблминта». Скинул все обратно. Открыл по очереди все карманы, нашел и внимательно перебрал бумажник.

— А вот и фантастика… из металлопластика, — довольным голосом сообщил он, вытаскивая на свет ее компьютер. Открыл, потыкал кнопку запуска. — А че пароль? Порнуху прячешь?

Бушевавшая в ней ненависть, подогретая его издевательским обыском, затмила рассудок.

Дарья дарила ей кольца за каждый год, проведенный вместе. Одно дубайское — платиновый ободок с глубоко посаженными голубоватыми бриллиантами, второе — швейцарское, De Grisogono — вычурный зигзаг с острыми краями и черными точками карбонадо. Из-за них все остальные казались нищенскими безделушками и даже сейчас толком не пригодились.

Драться она никогда не умела, поэтому вместо удара вышел смазанный тычок, но на скуле у Васюты остались две ярко-красные полосы. Одна дубайская, вторая швейцарская.

Алька не успела отвести руку назад, когда он перехватил ее запястье. Лэптоп полетел на бетонный пол, стукнулся и распался на две части.

— Вот же ж сука, — удивился Васюта. — Ты смари какая, а?

Другой рукой она сцапала свой рюкзак, смачно шлепнула его Васюте в морду, дернулась назад, в попытке освободиться от его захвата, и тут ее со всей силы шарахнуло затылком о плазменный экран. Стекло затрещало.

— …а пока мы ждем следующего звонка, давайте послушаем бодрящий суперхит на все времена от группы «Звери»…

— И как тебе лицо не портить? — ласково спросил Васюта, придавливая Альку к стене всем телом. Глазки-полумесяцы искали встречи с ее глазами. — Дарь Санна с меня обещание вроде брала… Я вот знаю — как, но тебе не понравится. Мне понравится — тебе не понравится.

Она рванулась вбок. Голова гудела после удара, паника нахлынула и унесла с собой последние остатки разума. Васюта ее не отпустил, развел ей руки в стороны, заулыбался. Вырваться из его хватки нечего было и пытаться.

— Заодно проверим хоть, что ты за неведома зверушка. Че там в штанах у тебя такое интересное.

Алька не видела, но хорошо почувствовала, как он сделал недвусмысленное движение бедрами.

Она попробовала ударить его коленкой в промежность. Особого вреда Васюте это не причинило, однако ее руки он выпустил.

Наверное, ей следовало быть ловкой и умелой. Выткнуть ему глаза пальцами или впиться зубами в кругленькое лицо и вырвать кусок мяса из гладко выбритой щеки. Нечто такое, о чем потом напишут в газетах:

«Лесбиянка изувечила телохранителя бывшей жены замминистра».

«Поехавший садист выбрал неправильную жертву».

Вместо этого она совершила отчаянную попытку вырваться, и они еще какое-то время боролись или изображали борьбу: она была выше, а он — тяжелее и куда лучше подготовлен.

Сначала она даже выигрывала, но только потому, что ему было запрещено ее уродовать. Сцепившись и топчась, они добрались до кухни, и она успела оглядеться по сторонам, ища глазами что-нибудь, способное сойти за оружие. А потом он еще раз приложил ее головой — на этот раз об угол верхнего шкафчика. От боли она лишилась возможности соображать, потерялась в пространстве и на секунду перестала сопротивляться.

И проиграла.

Два стакана, надетых на штыри посудной сушилки, звякали краями друг о друга в такт Васютиным движениям. Кухонная столешница мерзко холодила щеку. Вебка пялилась на них с верстака круглым глазом. Ровно горела маленькая пронзительно-синяя лампочка на ее корпусе.

— Все, что тебя касается, — пело радио, — все, что меня касается, все только начинается. Начинается…

2014, ноябрь

Туча просыпалась вся и ушла вперед, облегчившись на сотню тысяч тонн снега. Пробка волоклась теперь через городок, в котором причудливо смешивались пятиэтажки, кривобокие частные домишки и полурассыпавшиеся дореволюционные постройки красного кирпича, одетые в высокие белые шапки.

Едва перевалило за четыре часа, а ночь уже свалилась на город. За мокрыми стеклами виднелось сплошное месиво из синего снега и желтых фонарей.

Одна из встречных машин вдруг подмигнула им фарами, за ней моргнула следующая, предупреждая, что где-то впереди шакалит дорожно-постовая служба.

Она надеялась проскочить, но остановили как раз ее. На утонувшей в сугробах обочине мелькнули маркерно-зеленые жилеты с полосами светоотражателей. Рука в некогда белой, а теперь замызганной трикотажной перчатке покрутила пальцем, жестом велела ей прибиться к тому месту, где еще пару часов назад был бордюр. И чего им под крышей не сиделось в такую собачью погоду?

Она опустила стекло, в поле зрения оказался круглый значок на жилете. Инспектор гнусаво зачастил, не делая никаких пауз между словами:

— Здравствуйте, отдельный спецбатальон номер два ДПС ГИБДД, лейтенант полиции Шпаков Геннадий Юрьевич, документики предъявите, пожалуйста.

— После вас. — Алька с сожалением выкинула недокуренную сигарету в снег.

Она не собиралась с ними бодаться, но так устала, что не могла сдержать раздражения. Она ведь понимала, что эти два мокрых замерзших недоумка выдернули ее из потока от скуки и со зла, что они торчат тут в сугробах, и будут торчать еще бог знает сколько, пока она вальяжно катит мимо них на своем столичном бульдозере, который стоит дороже, чем весь их участок.

Тот наклонился к окну:

— Что вы сказали, я не понял?

— Удостоверение ваше покажите, — перевела Алька, давая понять, что просто им с ней не будет.

Лейтенант оказался мордатый, с яблочно-розовыми от холода щеками. Он подумал-подумал, сунул руку между бортов жилета, порылся там и показал издалека корочки, одновременно с этим разглядывая Альку как диковинку. Даже глаза немного выпучил. Она прищурилась на его фото и удовлетворенно кивнула.

— Куда едете? — Лейтенант полиции Шпаков спрятал удостоверение обратно в недра униформы.

— А вы со мной хотите?

— Что-о?

— По закону вы обязаны назвать мне причину остановки, — снова перевела она скучным голосом.

В последние месяцы их с Эдиком тормозили на каждом посту, так что федеральный закон о полиции она вызубрила, словно младшеклассница «У Лукоморья дуб зеленый…».

У них нудно проверяли документы, мурыжили непонятно зачем, несколько раз без объяснений забирали в отделение, задавали пустые вопросы, а потом возвращали права и так же, без объяснений, отпускали. Она догадывалась, что происходит, и тревоги ее множились от случая к случаю. Даже сейчас в крошечном городке, в четырех тысячах километров от Москвы, неприятный холодок полз по затылку.

Нет. Быть не может. Такая же паранойя, как призрак Васюты на дороге. Страх искажал реальность, рисовал галлюцинаторные картинки на краю зрения.

— Причина остановки — проверка.

— Проверка чего?

Лейтенант полиции Шпаков с громким всхрапом втянул морозные сопли. Гаишник был провинциальный, дикий, и по мере роста ее спокойного нахальства терял всякую уверенность в происходящем.

— Осмотр багажника, — придумал он.

— Осмотр или досмотр? — уточнила она.

Нечего им делать у нее в багажнике, хотя и глядеть там было не на что. Если они таким странным образом охотились за никому не нужной папкой с учредительными документами, то способ выбрали самый тупой. Хуже, если они знали о картах памяти, одна из которых лежала где-то между страницами договора, а вторая — в кармане на рукаве ее куртки…

— А разница?

— Это вы мне расскажите, в чем разница между осмотром и досмотром.

Напарник не спешил помогать товарищу нести его трудную службу.

Лейтенант еще немного ее порассматривал, зачем-то обежал глазами салон, потом буркнул: «Проезжайте» — и отошел.

Алька проводила его саркастичным взглядом, поднимая стекло, и только тогда почувствовала, что до боли стиснула в кулаке зажигалку. Разжала пальцы, выронила ее в подстаканник — на ладони остался глубокий след от зубчатого колесика.

Бессмысленная остановка. Хотели посмотреть машину поближе, болваны.

Права она им так и не показала.

Часто люди слишком быстро отступали, уверенные в том, что всякой бесстрашной суке выдано сверху особое разрешение вести себя подобным образом. Просто они не догадывались, что всякая бесстрашная сука прячет за своей удалью постыдный панический ужас. Дураки.

Пока они трепались, пробка поредела, двинулась бодрее. Автомобили растекались по городку, сворачивая в свои улочки. Не прошло и сорока минут, как она выбралась обратно на шоссе по глубоким рыхлым колеям, разваливая шинами серые слипшиеся комья снега.

Трасса оказалась уже разъезженной в обе стороны, так что теперь она не нуждалась в лоцмане, который повел бы ее за собой в сгустившейся темноте.

Еще через пару часов она сбросила скорость, свернула на пустую встречную полосу, выехала на обочину и направила «эксплорер» в чистое поле, синее и искрящееся в ночи.

Как и полагалось таким бизонам, автомобиль лениво перевалился через мелкий овражек, будто это не овражек, а ерунда. Почему-то по сибирскому снегу он лучше шел в режиме «песок», и, если бы ей не было так хреново, это могло показаться забавным.

Она одолела земляной пригорок, за ним еще один. Колеса распахивали снег, бесшумно ломали сухие стебли вейника с кисточками на концах, торчащие там и тут из-под покрова.

«Эксплорер» встал посреди поля, лицом на восток, туда, где в белесой смычке земли и неба были натянуты бисерные нитки огней далекого города.

Она приехала. Вернулась в то место, которое за годы почти стерлось из памяти.

У нее кружилась голова, пульс бился слишком быстро и пугающе рвано. Не стоило гнать весь день без остановок, не нужно было столько курить, нельзя было так легко дрейфить из-за черной «бэхи», которая, по трезвому соображению, никак не могла ее преследовать.

Головокружение все усиливалось. Она уже не чувствовала, что связана с миром, окружавшими ее предметами, самой собой. Все вокруг казалось нереальным. «Сейчас сердце остановится», — подумала она и попробовала дышать, чтобы проверить, получится или нет. Получалось плохо, и она выбралась в снег, обеими руками хватаясь за открытую дверь.

Снаружи оказалось холодно, куда холоднее, чем несколько часов назад. Снег стал сухим и мелким — крошечные снежинки скользили по стеклам, скапливаясь белым порошком на резиновых уплотнителях.

Мир замедлял вращение, но лучше Альке не становилось. Следовало успокоиться, остыть после бешеной гонки последней недели. После всего, что случилось. После всего, что с ней сделали.

Поняв, что земля больше не уходит из-под ног, она захлопнула дверь, поставила ботинок на колесо, уперлась обеими руками в капот и быстро перенесла вторую ногу наверх. Оттолкнулась, выпрямилась, стараясь стоять на несущей части корпуса.

«Жестянка у ваших «фордов» — дерьмо», — говорил Эдик.

Жестянка выдержала.

Через секунду она оказалась на крыше. Легла и уставилась в зимнее ночное небо.

Там, где размещался люк, машина оказалась теплой, и это было приятно. Она ощущала булавочные уколы снежинок на коже и слушала, как сердце постепенно замедляет и выравнивает ход.

Может, это никакое не нарушение ритма, а просто в венах у нее вместо крови сжиженная горькая ненависть, которая ищет выход, но никак не может отыскать?

Альке было не впервой черпать силы из отчаяния, и теперь, чтобы собраться, она стала размышлять о целях. Об определенности, которая прежде всегда уходила из ее рук, как озерный малек на мелководье.

Ей в очередной раз требовалась новая жизнь, на этот раз тихая и понятная. Дом, работа, дом. Чтобы обрасти вещами, завести еще какие-то привычки, кроме вредных. Один вид из окна, один маршрут для бега, одни и те же простыни на кровати. Находить выключатель в комнате не глядя. Может, даже обзавестись какой-нибудь дурочкой, которая станет гладить ей футболки, готовить ужины и задирать юбку по первому требованию.

Оставалось только закончить одно дело. Исправить уже ничего нельзя, но, раз ей пришлось вернуться туда, где все это началось, она наконец-то получит шанс ударить в ответ. Равноценная разрушительная сила. Священный блицкриг. И тогда ее затянувшийся кошмар закончится.

Хотя сейчас это не главное.

Главное — она еще здесь. Еще жива.

— Все, что тебя касается, — выговорила она одними губами, только чтобы почувствовать, что хорошо справляется с собой, — все, что меня касается… все только начинается…

Раскаленная слеза прожгла длинный след на ледяном виске.

Посреди нигде, в оглушительной тишине, в чистом поле, в огромном пространстве, черном сверху и белом снизу, она лежала, неотрывно глядя вверх, и беззвучно плакала, медленно смаргивая снег, летящий ей в глаза.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ