16 (1/2)

2015

В пятне уличного света, окрасившего «эксплорер» желтым, Ефремова остановилась, обернулась к Альке, и та едва не врезалась в нее. Она взялась за воротник ее куртки, сминая в кулаках трикотажную резинку, притянула к себе.

Алова подхватила ее и усадила на машину. Анька засмеялась от неожиданности и оттого, что оказалась теперь выше нее, так что Альке пришлось запрокинуть голову. Лица их были совсем близко, обе они балансировали на грани поцелуя, но почему-то не делали этого, просто смотрели, будто взялись изучить каждую точку на радужках друг друга. Алова держала ее, страховала всем телом, чтобы она не соскользнула вперед с гладкой лакированной морды, и в этом заключалось нечто исключительно правильное и успокаивающее.

Анька не привыкла и не желала получать помощь в делах, особенно от тех, кого она сама когда-то выручала. Она вполне могла признаться самой себе, что не доверяет этой их помощи. Смешно думать, что она могла бы пойти со своими проблемами к Жеке, Верке или, господи, даже к Калине.

Жека могла утешать ее бесконечно долго и старательно, но, начистоту, Анька никогда не испытывала облегчения от ее слов. Она просто держалась изо всех сил, чтобы не расстраивать Жеку еще сильнее. Если было совсем плохо, рывком брала себя в руки ради нее, берегла младшую от лишних тревог. Той и так постоянно было хреново, дальше некуда.

С остальными она чувствовала то же самое. Она их любила, но в беде они… не подходили ей по калибру.

Алова не предлагала заботу. Не пыталась утешить. Она исполняла. Без видимого усилия и лишних вопросов делала то, чего требовали обстоятельства. В острый момент она не стала выяснять, чем может быть полезна, просто подошла и вынула ее из клыков капитана Полушкина, а самого Полушкина отогнала в темный угол, наверняка даже не подозревая, что Аньку никогда прежде не спасали намеренно и со знанием дела.

Этим утром у нее был выбор: остаться рядом или устраниться от случившегося, — и по какой-то причине она выбрала заступиться за нее, а в другой заботе Анька никогда не нуждалась. Все, что делала для нее Калина, было удобно, и она бессовестно ею пользовалась, но без Калины со всем этим прекрасно справятся доставка и домработница, которым достаточно заплатить деньгами, а не временем и куском души.

В Аловой была энергия повелительного наклонения, и сама она была абсолютный императив. Анька хотела оказаться под властью этого императива. Снова почувствовать ее пальцы в повелительном наклонении, ее рот в повелительном наклонении. На какое-то время это могло дать эффект полной анестезии, как произошло накануне, и Аньке было легко уже оттого, что ей не нужно никого любить, не нужно принимать на себя никаких абсурдных обязательств или отвечать на дурацкие вопросы о будущем, чтобы получить все, что за этим следует.

Между ними не будет трудных разговоров, они не примутся насильно вычерпывать друг друга до самого нежного и тайного донышка из соображений взаимности, чтобы потом уйти, потому что содержимое не соответствовало ожиданиям.

Кто бы знал, как она устала от этого.

Они вольны прекратить отношения в любую секунду, может, даже договориться о сроках, не вытягивая друг другу жил, не проливая кровь, точно зная, что после этого вторая отправится домой, в свою жизнь, слишком насыщенную, чтобы сходить с ума от расставания. Опустошающее эхо потери не захватит их квартиры, не выгонит из дома. Они могут заботиться друг о друге — или не заботиться, если на это нет времени и сил.

Свобода. Независимость. Ей казалось, что в стремлении к этому они совершенно одинаковые.

Не важно, что там между ними произошло раньше, не важно, что они сами говорили и думали друг о друге, что о них говорили и думали другие, — годы смыли все плохое, обкатали их самих, как речные камешки. Теперь они — правда — не те, что прежде. И сейчас Аньке нужно, чтобы эта новая, во многом незнакомая ей Алова побыла рядом еще немного.

Она потянула за молнию на ее куртке, расстегнула, запустила ледяные руки ей под свитер, ожидая, что та вздрогнет, как все прочие, с кем она это проделывала. Но этого не произошло. Под свитером Алова оказалась раскаленной и грела ровно, как инфракрасный обогреватель, что совершенно не вязалось с тонким запахом снега и мелиссы.

— Хочешь прямо здесь? — вполголоса спросила Алька. — А ты смелая.

В ответ Ефремова приблизила раскрытые губы к ее губам так, чтобы они едва соприкасались, и обе они выдержали по меньшей мере еще десять мучительно-сладких и болезненных секунд, прежде чем все случилось.

— Нет, — сказала Анька, когда они снова смогли дышать, — не такая смелая, как ты думаешь. Все-таки сначала я отвезу нас к тебе.

— Но однажды мы сделаем это. — Алька смотрела ей в глаза, в самую глубину, ласково проводя пальцами по вискам. Анька кожей чувствовала теплый металл ее колец. — И потом я каждый раз буду вспоминать, как ты скатывалась мне в руки. Как метались твои волосы по лобовому стеклу, когда ты кончала. И никогда не решусь продать эту машину.

— Я сейчас сдохну, — с тихой угрозой сказала Анька. — Поехали.

***

Силуэт скульптуры — что-то там про ветки — чернел у стены, растопырив свои жутковатые лапы. На полу горел хитрый ночничок, от которого на потолке появлялись и кружились желтые динозавры.

Жека с Белкиной сидели в таинственной полутьме на разобранном диванчике и ели ложками шоколадный торт из коробки, запивая его пивом. Четыре тощие коленки торчали под стеганым одеялом.

Тортом и ложками их снабдила мама Лена, а за пивом они сгоняли в ночной ларек. Пиво и торт сочетались ужасно. Жеке была близка эта концепция питания, и ее приводила в восторг их с Белкиной разнузданность. Страшно подумать, что на это сказала бы Рейгель.

— …и что, — возбужденно шептала Жека, — так она и захочет все бросить теперь… Лен, да она бредит такими, как эта крокодилица! Вечно ей подавай техасского рейнджера с титьками, чтоб вся из себя самец женщины: идет — и ботинками землю вращает.

Ей было непривычно находиться с кем-то под одним одеялом и не распускать руки, но Белкина отчего-то не вызывала у нее желания подбивать клинья в этом направлении. Особенно теперь, когда выяснилось, что она не просто потусторонняя дура, а значимая.

Слишком много уважения обрушилось на Жекино либидо и придавило его.

— «Самец женщины»! — Белкина прыснула, зажала рот рукой, чтобы не забрызгать одеяло шоколадным тортом. — Ты это сама придумала?

— Древнелесбийский диалект, — с умным видом пояснила Баширова, поправляя на носу невидимое пенсне. — Доступен только посвященным.

Белкина насмешливо потрясла головой, передала ей коробку с тортом, пошарила под диваном и добыла пепельницу. Жека отметила про себя, что это нормальная безликая пепельница, обычнее некуда. За этот день она уже приучилась к тому, что от Белкиной можно ожидать чего угодно. Черепаший панцирь, яйцо Фаберже, череп инопланетянина.

— Ничего у них не выйдет, вот увидишь, — сказала та. — Схавает ее крокодилица и выплюнет. Закон жанра.

— Так ее тогда, может, спасать нужно?! — оживилась Баширова.

— Не нужно, ты ее только разозлишь и ничего не добьешься. Лучше скажи, с чего ты взяла, что она тебя любит? — Белкина закурила свою вишневую сигаретку и разлеглась, словно готовилась позировать французскому художнику.

— Да ты просто никогда не видела, как она бесится из-за моих баб, — сказала Жека. — Никто больше так не бесится, чтоб прям до белых глаз.

— А еще что?

— Этого мало? — Баширова удивилась. — Ладно, еще она меня воспитывает и приобщает к культуре. Книжки свои подсовывает вечно, на всякие генеральные прогоны таскает и по музеям еще. Карточка у нее есть, типа «пресса», да и вообще ее там каждая собака знает, она всем просто говорит: «Это мой фотограф». А я какой фотограф? На телефон, что ли? Ну скажи, на кой хрен я ей сдалась культурная? Для чего готовит-то? Для себя, ясный день. Чтоб было потом о чем разговаривать. Надеется, что в старости будем обсуждать балет, кордебалет и картины Сурикова, пока за мной не придет спасительный Альцгеймер.

Белкина опять захихикала, ее вообще было легко рассмешить.

Сэр Фрэнсис Дрейк вспрыгнул на диван, прошел полукругом, пристроился к Жекиной ступне под одеялом и с тракторным рокотом принялся месить ее когтистыми лапами. Одеяло было не очень толстым, а когти очень длинными, поэтому время от времени Баширова пыталась отдернуть ногу, за что получала предупредительный укус. Это было забавно, и она решила потерпеть.

— Еще у меня есть ключи от ее квартиры, — Жека решила добить Белкину самым весомым аргументом, — и раньше я могла там жить сколько влезет, потому что, сюрприз, она никого никогда не водит к себе. Вообще, прикинь. Разве не странно? Я могла там жить, а другие не могли. У нас все знакомые уже языки стерли про это шутить. Анька вообще говорит, что это самый увлекательный сериал в тусовке. Называется «Однажды она скажет «да», триста восемьдесят пять серий, двадцать сезонов.

— Тогда подожди, пока крокодилице не надоест ее жевать, — Белкина выпустила вишневый дым в потолок, — и спать со всеми завязывай, раз ее это злит.

— Нет, — Жека зачерпнула ложкой значительный кусок торта, — сначала пусть она завязывает. С чего ты вообще взяла, что крокодилица ее жует, а… не знаю… не облизывает, осыпает лепестками георгинов и устраивает романтические ночные катания на своей диковинной бричке?

— Потому что в апреле нет никаких георгинов? — предположила Белкина, и они обе рассмеялись.

— Я чего вообще, — Жека опять понизила голос до шепота, — Лен, как ты думаешь, а если я с этой бабой прямо поговорю, нужна ей Верка вообще? Норм она, или как? Потому что если норм… — она задумалась, и вид у нее стал как у пионера-героя перед расстрелом, — …тогда ладно. Пусть они там друг с другом… Бля, да ты знаешь, мне главное, чтобы ей было хорошо.

Она со вздохом вонзила ложку в остатки торта и отставила коробку в сторону.

— Ой, плохая идея… — протянула Белкина.

— Да я-то что могу ей предложить? Если ты заметила, крокодилица выглядит в тысячу раз благополучнее меня. У Верки с ней будет роскошная жизнь. Бутики, клубника в шампанском и аэропланы в теплые края.

— У нее с ней будет очень много слез. — Белкина вздохнула. — А тебе надо уйти из автосервиса.

— В перформанс? — съязвила Жека. — Белкина, только не начинай мою жизнь устраивать, а. Думаешь, никто не пытался? Даже Анька уже поняла, что это дохлое дело.

— Я не устраиваю, — Белкина перевернулась на спину, сложила руки на груди на манер мертвой царевны и уставилась на плывущих по потолку динозавров, — я скоро уеду, так что устроить ничего уже не успею.

— Куда? — испугалась Жека. Она к ней как-то привязалась с тех пор, как они лазили по жуткому элеватору, — и вот на тебе.

— В Питер. У меня там парень. И условия работы будут получше. И люди, знающие толк в том, чем я занимаюсь, тоже будут. Заведу мастерскую, маму перевезу, как устроюсь. И Сэра Фрэнсиса Дрейка тоже.

Сэр Фрэнсис Дрейк услышал свое имя, прекратил терзать Жекину ногу и сел смирно, только глаза таращил.

Жека запила торт пивом.

— Блин, — сказала она, — жалко.

— Хочешь, поехали со мной.

— И что я там делать буду?

— Что в голову придет, — Белкина улыбнулась какой-то своей мысли, — просто придумай, чем ты хочешь заниматься, кроме автосервиса. Об остальном не беспокойся.

— Ты-то чего со мной носишься? — с подозрением поинтересовалась Жека. — У тебя же бойфренд.

— Из… различных человеческих соображений, — сказала Белкина, покосилась на нее и отвела глаза.

— Я поразмыслю над твоим предложением. — Жека сгрузила торт на пол и легла рядом с ней. Подумала — и тоже сложила руки на груди. — Ты это… слышь? Хотела просто сказать… Прости за день рождения. Я была ужасная свинья.

— Фигня, — отозвалась Белкина, — забыли.

Жека благодарно вздохнула.

Она, конечно, никуда не поедет. Ей всего-то и нужно было, что набраться еще немного героизма. Потому что, хоть Рейгель этого еще и не просекла, она тоже техасский рейнджер. А техасские рейнджеры идут до конца.

В ее голове зрел план. Она даже не думала делиться им с Белкиной, потому что та точно не одобрит. Но и сдаваться она все еще не собиралась. Белкина сказала, что это ненадолго. А вдруг получится все изменить? Если она постарается. Если очень-очень сильно постарается. Вдруг крокодилица — тоже человек?

***

Алька увлеченно смотрела, как Ефремова ведет ее машину. Действия ее были естественными, как дыхание. Казалось, она держит автомобиль не системой управления, а собственным волеизъявлением.

Время от времени она брала с панели сэндвич — форель и филадельфия, откусывала и возвращала на место. Вид у нее при этом был такой, словно ничего лучше она в жизни не пробовала, и вообще выглядела она куда оживленнее, чем когда Алька привезла ее к обсерватории. Правильно она сделала, что первым делом познакомила ее со своим автомобилем. Эту букетом в сто одну розу не сокрушишь, а вот тачкой — вполне.

— Слушай, ну, он классный, конечно, — сказала Ефремова, то разгоняя «эксплорер», то притормаживая, как на тест-драйве, — только жрет много. Зачем тебе такой здоровый?

— Мне кажется, или я забрала тебя из микроавтобуса?

— У меня много друзей, — пояснила Анька. — Они отлично там помещаются, так что микроавтобус — это для развлечений. И для побегов, когда все заебет. Люблю побыть в тишине, комфорте и тотальном одиночестве. Смотри, откровенность за откровенность. Твоя очередь.

— Я купила его для моей собаки.

— Но у тебя нет собаки, — удивилась Анька.

— У меня нет собаки, — подтвердила она.

Ефремова глянула на нее, но больше не стала ничего спрашивать. Алька прикрыла глаза, отметая возникшую картинку — аспидно-черный лабрадор стрелой несется через поле, велюровые уши летят по ветру, в зубах — оранжевый мяч. «Лаванда! Ко мне, Лаванда!» — кричит она и присаживается, раскинув руки, чтобы псина влетела в ее объятия, и повалила на землю, и затопталась, хрипя в порыве собачьего счастья.

Зачем она это сказала? Могла бы соврать. Вообще-то, она не планировала знакомить окружающих со своими флешбэками. Не стоит никого в это вмешивать.

Спасибо Ефремовой — она, Аля Алова, журналистка и злоумышленница, живет не той жизнью, которая была ей предназначена, как сказала эрудированная девочка Вера Рейгель. За это Алька едва не влепила ей пощечину там, в ресторане. Ей в самом деле стоило большого труда удержаться.

Рейгель ни при чем. Просто очередная ее козочка на веревочке, начитавшись книжек, решила назначить себя всеобщим моральным компасом. Она не виновата, что все, к кому Алька привяжется, будут в опасности. Даже черные собаки с велюровыми ушами.

Чтобы отвлечься, она вновь принялась разглядывать Аньку.

Если люди и впрямь дело рук бога, то в день сотворения Ефремовой настроение у него было преотличное. Творческий подъем и эстетский пароксизм. Может, снюхал дорожку-другую и под это дело даже ресниц отсчитал ей с двойной щедростью.

Плохо, что о ней до сих пор ничего не было толком известно, кроме того, что на эту планету ее высадили сразу совершеннолетней.

Эдик, Алькин бывший шеф, в самом начале их отношений говорил: «Сначала внимательно смотри на то, что тебе показали. Потом смещай фокус на то, чего очевидно не хватает в картинке. Думай об этом, когда формулируешь вопросы. В этом слепом пятне самое интересное».

Итак, самое интересное — у Ефремовой не было биографии. Слепое пятно, размером с материк. Она с самого начала знала ее только Зеброй. Приятной дружелюбной девицей без невротических всплесков, способной превращаться из рассудительной умницы в удалую гопницу, смотря по обстоятельствам. От интеллигентной рефлексии к шуточкам ниже пояса она переходила без паузы. Могла материться через слово, могла объяснить, в каком порядке представлять друг другу людей в соответствии с их статусом.

Во всем остальном Анька была человеком без грустных баек о детсадовских нянечках-садистках, без смешных школьных историй, без бабушек в деревне и спасенных котят.