16 (2/2)
Еще до всех этих глупостей, когда они дружили втроем и у них была Пелагея, они много разговаривали. И стоило кому-то задать самый незначительный вопрос, уводящий в прошлое, как она замыкалась или отшучивалась. Из-за этого Алова не могла составить ее окончательный портрет: он дробился и разваливался на куски. Нельзя было узнать, на чем стояли ее привычки и принципы, что за мутная водица плещется за фасадом, а без этого ею было куда сложнее манипулировать. Появлялся элемент непредсказуемости.
Она могла лишь строить догадки, с чего все начиналось.
Конечно, прилежная ученица. Без вариантов. Это у мальчиков есть все шансы попасть из унылых троечников в президенты. Девочкам такая роскошь недоступна.
Наверняка превосходящая сверстников во всех областях, но вполне конформная, чтобы не стать изгоем. Возможно, даже лидерша в группе, с ее-то дворовыми ухватками.
Мамина прелесть? Черт его знает. Матери любят красивых дочерей — они их гордость. Матери ненавидят красивых дочерей — они вызывают у них зависть. Или Ефремова папина дочка? Скорее последнее. Отец у нее точно был и на втором курсе подарил Аньке машину.
На этом все, дальше — сплошной туман.
Из любопытства Алька как-то просмотрела на досуге материалы обо всех несчастных случаях в регионе с восьмидесятых годов до двухтысячных. Особенно ее интересовали жертвы маньяков: пропавшие и нашедшиеся дети, похищенные девушки. Что-то такое она себе навоображала. Поиск, разумеется, оказался тщетным. В восьмидесятые о таком, кажется, вообще не писали, в девяностые мало кого интересовали подобные вещи, если только маньяк не разделывал тела на глазах у изумленной публики под вспышками камер самым сенсационным образом.
Однако и безо всякого маньяка Алька была уверена: внутри у Ефремовой полным-полно секретов, к которым она никого на выстрел не подпустит. И секреты эти не веселые. Веселые с такой тщательностью не скрывают.
Похоже, эрудированной девочке Вере Рейгель тоже не удалось продвинуться дальше, чем ей. Может, ее ближайшая подруга в курсе? Алька представила, как она выслеживает незнакомую девицу, чтобы уловками выдавить из нее информацию. «Случайно, не подскажете, что не так с Ефремовой?» А с Ефремовой и в самом деле было что-то неладно. Одна только ее манера наказывать себя тянула на клинику, уж не говоря о биографических пробелах.
— Не молчи, — сказала Анька, — скажи что-нибудь.
— Если я скажу что-нибудь, мы куда-нибудь врежемся, — ответила она. — Лучше тебе не знать, о чем я думаю, пока ты за рулем.
— Я думаю о том, что мне нужно в душ. Мы сэкономим время, если окажемся там вдвоем. — Анька скомкала обертку сэндвича и сунула в подстаканник. — И еще о твоих пальцах у меня во рту.
Она помолчала и добавила:
— Сначала — во рту.
В целях самозащиты Алова усмехнулась. Она не помнила, чтобы прежде кто-то выходил на ее игровое поле с такой самоуверенностью. Придется приучать ее к тому, что она больше ничего не контролирует. Что на этом поле не бывает двух противоборствующих команд.
Ее пробила дрожь, происхождение которой она не могла распознать. Она опустила стекло и достала сигареты, хотя они уже почти приехали.
***
Валя надела пижаму цвета розового зефира, закрутила в полотенце мокрые волосы, заварила себе чай покрепче и села за кухонный стол. Стол покрывала уютная скатерть в цветочек. Над столом висела клетка, в клетке дремали два волнистых попугайчика: зеленый и голубой — вся ее семья в этом городе.
Валя раскрыла маленький домашний лэптоп. Сняла крышечку с флешки.
У нее не было официального доступа в отдел кадров, но девчонки оттуда вечно зазывали ее к себе на кофе, и Валя регулярно видела под стеклом на одном из рабочих столов пароль к их части системы. Всего восемь цифр, да к тому же две первые совпадали с первыми цифрами в телефонном номере приемной, а Валя не только никогда ничего не теряла, но и всегда все помнила. На счастье или на беду.
Она вставила флешку в порт, и перед ней открылась папка с личными делами Трошина, Слеповрон, Мазия и Ефремовой. За последнее ей было немного стыдно, как будто она подглядывала за начальницей в ванной.
Рядом она создала документ и назвала его «Список Ванильного Цербера». Она, конечно, знала про прозвище и относилась к нему со злой иронией, о которой никто не мог догадаться. По части покерфейса ей равных не было.
Секунду подумала — и переименовала документ в «Леди-детектив мисс Фрайни Фишер». Убедившись, что так намного лучше, она вернулась к личным делам.
Служба безопасности главного офиса давно и крепко поехала крышей на вопросе этой самой безопасности, поэтому в данные, хранящиеся в папках с личными делами, входило много такого, что, по самым скромным прикидкам, нарушало все возможные пункты закона о защите информации.
Валентину интересовали анкеты сотрудников, в частности прилагавшийся к ним так называемый личный листок, куда, помимо стандартных пунктов, входила информация, собранная этой самой службой безопасности. Например, кредитные истории уважаемых коллег.
Самой Валентине весьма неприятно было знать, что компания роется в ее финансовых делах. Отдел кадров ругал Москву за это на все лады, но поделать никто ничего не мог. Не в суд же на них подавать, в самом деле. Тогда и увольняться придется, а куда после этого идти? В красноярскую конторку с зарплатами в конвертах?
Мысль о кредитных историях и заставила Валю нарушить все мыслимые и немыслимые этические принципы. Она никак в толк взять не могла: как вышло, что у главной бухгалтерши регионального филиала куча долгов, вон аж коллекторы в двери стучат, а в Москве никто не почесался? И Трошин туда же. Странно все это.
Но больше всего беспокоил Мазий. Ближайший к Ефремовой человек в автосалоне и оттого, на взгляд Валентины, самый для нее опасный.
— …имя-отчество, — перечисляла она, пробегая глазами анкету, — год рождения, пол, национальность… да они там совсем не в себе! Хорошо, дальше… адрес, телефон, образование…
А вот это было интересно. Когда-то давно Мазий перевел учебные документы из Москвы в Красноярск. Что же должно было произойти, чтобы москвич из приличного вуза вдруг оказался в Сибири, в вузе, по краевым меркам, тоже вполне приличном, но несопоставимо менее престижном? Сибирская ссылка?
— «Княгинин спутник так устал, что под Иркутском захворал… — продекламировала она, обращаясь к спящим попугайчикам, и сделала глоток чаю. — Два дня прождав его, она помчалась далее одна…»<span class="footnote" id="fn_32744541_0"></span>
Часть про образование она скопировала и перенесла в свой список. Полотенце на голове так и норовило размотаться, она сердито перекрутила его потуже.
— Ага, дальше. Мать, Мазий Елена Олеговна, тысяча девятьсот пятьдесят шестого года рождения, отец… хм…
Она откинулась на стуле, сцепив руки на животе, недоуменно поморгала. Еще раз перечитала фамилию, имя и отчество, мучительно соображая, откуда она их помнит, потом открыла поисковик и вбила в строку все три слова. Прокрутила ссылки, открыла изображения.
— Ох ты ж… мексиканский сериал! — сказала она с большим изумлением, потому что никогда не сквернословила. — Интересно, а Анна Витальевна об этом знает?
***
Теперь все происходило совсем иначе.
Было нежно и неторопливо. Был шелк, и был мед.
Свет ночного города отражался от сгущающихся облаков, проливался сквозь оконные стекла, падал синими квадратами на пол у постели.
— У нас будет правило, — тихо говорила Алова, глядя в Анькины зрачки, расширившиеся в темноте, — очень простое…
Локоть ее медленно двинулся, и пальцы обнял гладкий горячий атлас.
— Очень простое, — повторила она. — Я говорю — ты делаешь.
Анька коротко вдохнула, вцепилась в простыню там, куда упала ее мечущаяся рука.
Альке казалось, что оставшаяся между ними тонкая прослойка воздуха дрожит от жара. От невыносимости. Она могла ручаться: холодно Ефремовой больше не было. После всего, что она уже с ней сделала.
— Мне нужно, чтобы ты сказала «да», — она с мягким усилием поглаживала податливый свод глубоко внутри нее, — хотя ты можешь сказать «нет».
Та только тяжело дышала в ответ.
— Не слышу.
— Да! Двигайся, черт… — Анька отпустила простыню и впилась ногтями ей между лопаток.
— Руки, — Алька повела плечом, стряхивая ее с себя, — ты плохо слушаешь, соберись. О чем мы говорили?
— Ты говоришь, — выдохнула та через силу. — Я… делаю.
Альке все нравилось, с самой первой минуты. Она больше не испытывала смятения, не боялась, что выдаст свою злость и неуверенность. Просто позволила происходящему забрать ее целиком.
Сегодня она не собиралась отдавать все развлечение на откуп игрушкам и разделась, чтобы ощущать под собой палящий переливающийся шелк ее кожи, чтобы услышать всем телом, когда в ней поднимется первая штормовая волна.
Ефремова сначала отзывалась лениво, с сонной полуулыбочкой, и Алька внезапно поняла: та вымотана до смерти. Она решила, что обязательно выполнит ее просьбу. Заставит забыть обо всем, что ее терзает, и заодно научит себя вести. Опустошит, а потом убаюкает.
Она подалась назад и протяжно, с поворотом пальцев, снова вошла в нее, с удовольствием глядя на ее влажно блестящий оскал.
— Хорошо, теперь слушай внимательно. Ты говоришь «нет» — и я немедленно останавливаюсь. На этом заканчивается вообще все. Ты становишься для меня прошедшим эпизодом. — Она ушла на полтакта и тут же вернулась, почти до упора. — Поэтому каждый раз, как тебе не захочется переступать через себя, думай о последствиях. У тебя всегда есть выбор. Да или нет?
— Твою мать, да… — Она выгнула спину в попытке двигаться быстрее. Алька прижала ее к кровати.
— Тихо, тихо… спокойнее.
Алька понимала: затяни она паузу чуть дольше, проделай неверное движение, и Анька остынет. Ей приходилось вслушиваться в нее кончиками пальцев до полного слияния, угадывать мельчайшие импульсы, чтобы не упустить момент, и это делало игру острее.
— Ты меня все еще слушаешь?
— Да… — нетерпеливо выдохнула она.
— Правило… — Алька двинулась назад: первая фаланга, вторая, достаточно — опять вперед под смещенным углом, — …правило действует всегда, когда я говорю, что оно начинает действовать. Неважно, где мы находимся. В этой комнате или за ее пределами. Да?
— Да… — В ее голосе слышалось отчаяние, но она больше не решалась ничего требовать.
Алькиной ладони было нежно и скользко. Ненадолго она покинула свою сладкую колыбель, спустилась, припала к ней ртом, зная, что с каждым движением языка она чувствует еще и этот пронзительный полутон, рожденный контактом металла и сверхчувствительной плоти. Продолжала ласкать ее, пока Анькино дыхание не превратилось в непрерывную череду коротких стонов. Вернула пальцы, снова оказалась над ней, поддев плечом ее колено, ловя поплывший взгляд.
Сегодня Ефремова была хорошей девочкой. Сегодня она помнила, что ей нельзя закрывать глаза.
— А теперь я не хочу, чтобы ты кричала, — сказала она. — Я не хочу, чтобы ты дышала тяжелее, чем когда переворачиваешь книжную страницу.
Анька закусила нижнюю губу, ее била мелкая дрожь.
— Я не требую невыполнимого, — сказала Алька, погружаясь в нее, медленно набирая темп. Она просто тащилась от ее ноги у себя на плече, нежно терлась о нее щекой. — Думай об этом — как о медитации. Думай об этом — как о высшем проявлении дисциплины…
Ей доставляло жгучее удовольствие чувствовать тончайшую грань между падением и взлетом, знать, что она мастерски соблюдает баланс стихии и повиновения, бесшовно соединившихся в Анькиной груди. Алька знала главное правило любых игр: там, где смыкаются бедра, происходит обычное зауряднейшее соитие, каких случаются тысячи каждую минуту. Настоящий секс происходит в головах.
Ей нравилось видеть, что это работает. Такое наслаждение она получала разве только от собственных хороших текстов.
Анька стиснула зубы, не находя никакого выхода приближающейся детонации.
— Я хочу, чтобы ты расслабилась. — Теперь Алька двигалась в ней быстрее и так глубоко, что саднило между средним и безымянным. — Не подгоняй себя. Пусть это длится и длится.
Ей показалось, что Ефремова вот-вот заплачет оттого, что не справляется с выставленными условиями.
Так она отучит ее выходить на ее игровую площадку без спроса. Так она прорастет в ее теле и в ее сердце, захватит их целиком и научит ее принадлежать как следует, а не как ей вздумается.
Она встретилась своим взглядом с ее, мутным и беспамятным, всмотрелась, ища признаки полной безоговорочной капитуляции, и, убедившись в своем успехе, склонилась к ней ниже, чтобы прошептать:
— Теперь — можно. Кричи.
— Теперь — можно, — сказала она где-то близко. — Кричи.
Дальше Ефремова не могла вспомнить ничего, кроме того, что Алька ее не отпускала, не давала уйти от своих рук и рта после первого оргазма. Ни мгновения передышки, пока не взяла второй. Еще один. За ним последний, тихий, как взмах воробьиных крыльев.
Сейчас Анька лежала на боку, пустая и легкая, сплетясь с ней руками и ногами. Она медитативно гладила кончиками пальцев подбритые дорожки волос на Алькином затылке, и в голове осталась только блаженная тишина.
Плавная река сна уже понесла ее по течению, поэтому она смогла лишь произнести:
— Не уходи. Сегодня никаких пробежек.
— Я не уйду, — тихо пообещала Алька, и Анька медленно погрузилась в черную сонную глубину. Ей было хорошо и спокойно.
Она не могла видеть, как Алова не моргая пялится в темноту своими злыми выцветшими глазами, и не могла слышать, как она беззвучно шепчет ей в волосы:
— Ненавижу тебя, ненавижу, знала бы ты, как страшно я тебя ненавижу… — словно бесконечную мантру. Словно пытается убедить себя в этом. Словно это хоть на мгновение может оказаться неправдой.