14 (1/2)

— Эй, дружок, тебе не тесно? — Алька стукнула по сигналу, протискивая машину по полосе, на которую двумя колесами забралась надутая белая «акура». Зеркала автомобилей прошли в опасной близости друг от друга. «Акура» гневно прогудела в ответ.

Где-то впереди, у кинотеатра, в самом загруженном месте проспекта, столкнулись два троллейбуса, и центр едва полз в бесконечной пробке. Алова упрямо волокла оскаленный «форд» вперед, распугивая автомобильчики помельче.

Она бегло взглянула на Аньку. Та больше не боялась, не хватала ее за локоть, безучастно смотрела в окно. Пересаживаясь из одной машины в другую, она даже не поинтересовалась, куда они собираются ехать. Альке пришлось напомнить, чтобы она пристегнулась.

Вот такая Ефремова должна ей нравиться. Раненая. Раздавленная. А лучше бы — сломленная полностью. Ей так хотелось проделать все это собственными руками, шаг за шагом, упиваясь каждым моментом, но — вот удача! — все происходило само по себе, без ее участия. Алька была космически далека от любых религий, но присказка о том, что бог все видит и никогда не опаздывает, нравилась ей как фигура речи. Хотя именно поэтому она и не испытывала особого удовольствия. Как будто уже навела прицел, но выстрел последовал с другой стороны.

— Взяла тебе сэндвич в кофейне, — Алька указала на бумажный сверток на панели, — форель и филадельфия. Еще чай где-то там, с твоей стороны. Подумала, кофе у тебя скоро носом пойдет.

Ефремова все-таки очнулась, зашуршала бумагой, посмотрела.

— Я не смогу сейчас ничего, — отрешенно проговорила она. — Спасибо. Херовый выдался день.

В конце концов им удалось выбраться из автомобильной сутолоки. «Эксплорер» свернул во дворы, пробрался между старыми панельками и остановился у мелкого речного притока, бегущего по дну бетонного ложа. В это время здесь почти не бывало прохожих, только изредка появлялись и уплывали в темноту собачники, ведомые своими питомцами на натянутых поводках.

— Пойдем, проветримся. — Алька кивнула в сторону пустой набережной.

Ефремова вышла из машины, пошла через газон к одинокой скамейке на берегу, засунув руки в карманы своего неизменного черного пальто. Алька вытащила из подстаканника еще горячий чай, размышляя о том, сколько таких пальто она поменяла за прошедшие годы. Должно быть, много. Это, последнее, было лучшим из всех.

Глядя на ее балетную выправку, полученную по милости сложного генетического пасьянса, Алька думала о лошадях, на которых шейх Мохаммед спускает миллионы долларов. Об идеальной посадке их голов, о блестящих холках и изящнейших сильных пястьях, словно выведенных чернилами на дорогой бумаге. Будь она шейхом Мохаммедом, сколько бы дала за такую на торгах?

Они сели рядом, молча уставились на обсерваторию Дворца пионеров на другом берегу. Обсерватория, похожая на раздувшийся шлем легионера, темнела в ночном небе.

— Пей, — Алька сунула стакан ей в руки, — давай, а то замерзнешь.

Та не стала спорить.

Сама она с наслаждением вытянула ноги, закурила, достала из кармана открытку, теперь довольно мятую, изучила многочисленные поздравления внутри. Добралась до главного, перечитала дважды. Если бы она получила нечто подобное, то посмеялась бы и забыла через минуту. Но ей легко рассуждать, она никогда не работала в чопорных офисах, где полагается носить начищенные туфли и делать протокольные рожи. Алька вовсе не понимала, как начищенные туфли влияют на результат работы и зачем нужны эти идиотские ритуалы с одеждой, но точно знала: там, где появляются костюмы, любое отклонение от нормы превращается в криминал.

— Рассказывай, — предложила она.

Анька, только что смотревшая в пустоту глазами мертвой рыбы, вдруг одним резким движением смяла пустой стакан, и даже в сгустившихся сумерках можно было заметить, как меняется ее лицо, заостряется и становится жестче, терпя ювелирную пересборку под напором эмоций. Алова по мельчайшим признакам распознавала каждую перемену, одну за другой — отвращение, гнев, бешенство. Словно открытка могла вызывать демона, и один из них прямо сейчас вселялся в Ефремову. Куда только подевалась вся ее безучастность?

«Вот это да, — подумала она. — Вот это эффект».

— Что ты хочешь услышать? — Анькин голос задрожал от негодования. — Меня обложили со всех сторон, Аля. Но я сегодня вспоминала те твои слова, насчет умения проигрывать и принятия неизбежного, — и знаешь что? Это полная хуйня. Ничего я принимать не собираюсь.

— Развяжешь драку?

— До этого я еще сомневалась, — она кивнула на открытку, — думала, происходит какая-то чушь. О’кей, бухгалтерия за компанию с торговым проворовались — это можно понять, поднять все бумаги, расследовать, наказать виновных и наградить героев. Но потом убивают младшего менеджера, и я не то что полиции, я себе самой не могу объяснить, какого черта он делал возле работы в шесть утра. Там вокруг только офисы, моллы и дорожные развязки. А теперь еще и эти «сердечные» пожелания. Только не говори, будто это не выглядит, как один сюжет, или что у меня параноидальный психоз.

— Не скажу, — Алова покачала головой, — выглядит правда паршиво.

Ефремова коротко глянула на нее, отобрала недокуренную сигарету.

— Открытку мне читали на работе. Вслух, при всех. Те же ребята, что нас обворовывали. Только вот особое поздравление они заботливо пропустили. Наверняка ждали, когда я сама ее открою, чтобы… не знаю, испугалась, сорвалась, и потом можно было бы всласть обсуждать, какая я неадекватная. А за мной смотрят, Аля, и смотрят внимательно, подсчитывают каждую промашку. Оценка, блядь, деятельности менеджмента. Поведение, прилежание и внешний вид. — Она быстро затянулась, выдохнула, как разъяренный огненный ящер. — В столице почти никто не желал меня на этом месте. Все хотели Сергея, моего зама. Потому что я баба, понимаешь? Меня теперь за это каждый день жрут, не дают забыть, что я по природе своей якобы эмоционально нестабильная, и доверять мне нельзя. Я ведь перышки чищу вместо работы, в пространстве не ориентируюсь, логики — ноль. Если я чем-то недовольна, значит, у меня предменструальный синдром, если довольна — значит, флиртую. Шуточки эти ебаные про прекрасный пол у меня уже вот где сидят, я на них даже не реагирую.

«Нет, — подумала Алька, — вместо этого ты кроишь себя по вечерам». Но перебивать ее не стала.

— В первый год меня позвали вместе с москвичами на автосалон в Токио. Думала, это потому, что я специалистка хорошая, что мы едем рынок изучить, а они меня всем знаешь как представляли? «Анна, украшение русской делегации!»

Она рассмеялась коротко и злобно, швырнула сигарету в темноту.

— Пацанский бизнес, Аля. Терпи или уходи. Не знаю, может, теперь даже дергаться бесполезно, но я клянусь, что найду всех, кто к этому причастен. Мне оттуда целой уже не выбраться, только и они тоже легко не отделаются. Зря они так далеко пошли с этим их поздравлением. Стерпеть можно многое, пусть они меня посадят, но лезть ко мне под одеяло — я им не позволю. Не стоило даже пробовать…

Алова любовалась ею.

Похоже, вместе с кровью из Ефремовой вытекла вся отрава, и в ее ярости сейчас была не горечь, а подлинная воля — звериная, высшей марки. В эту минуту она нравилась ей не как красивая вещь, а скорее как чистая энергия приближающейся битвы, закованная в прекрасную оболочку.

Альке захотелось дотронуться до нее там, под пальто, под офисными шмотками, где она вся сплошной шелк и мед. Ощутить пальцами, как внутри нее бежит злой кипяток. Боже, она не может хотеть ее такой, не имеет права. Только раздавленной. Только раненой. Да что там, она вообще не должна ее хотеть. Она даже не в ее вкусе.

Ей никогда не нравилось попсовая безупречность тел и лиц, потому что в девяноста случаях из ста она означала звенящую пустоту в головах. Но Ефремову откровенно тяготила собственная внешность, и это переворачивало всю игру с ног на голову.

Мелкая трещина, пробежавшая минувшей ночью по Алькиному неуязвимому сердцу, пыталась разойтись шире, и она сопротивлялась этому изо всех сил.

Вздор. Ерунда. У нее тоже есть воля. Получше, чем у многих. Не стоит забывать, во что Ефремова превратила ее жизнь. Сейчас ей полагается половчее приручить гадину, а потом сделать все, чтобы она сгинула. Быть может, если она сгинет в своей битве, это окажется неплохим компромиссом?

Она развернулась, пристроила ботинок на скамейку, похлопала себя по колену:

— Иди сюда.

Анька секунду подумала, но переместилась в ее объятия, и голова оказалась у Альки на плече. Та даже удивилась, как точно она встроилась в предназначенную для нее выемку. Волосы у нее пахли нарциссами и талой водой. Алька забралась рукой ей под пальто, целомудренно этим и ограничившись. Черная обсерватория плыла над ними среди звезд и дырявых ночных облаков.

— А что этот твой зам? — осторожно спросила она, ей не хотелось спугнуть Ефремову в момент откровенности. — Может, это он тебя и убирает? Не хочет быть вторым и жаждет восстановить справедливость?

— Нет, Серега не мог. — Анька мотнула головой, как будто ей предложили съесть многоножку. — Когда наш бывший генеральный свалил на пенсию, мы оба получили предложения и оба летали собеседоваться. Меня просто трясло от всего этого, потому что нас стравили самым примитивным способом. Хотели посмотреть, как мы поведем себя в конфликте. У нас в управлении есть такие… любители экспериментов. Меня бы точно не назначили, протекция у меня всего ничего, так что я участвовала в этом цирке чисто формально, чтобы меня не сочли слабым звеном. Когда все завертелось, мы с Серегой месяц не разговаривали. Не могли друг другу в глаза смотреть. А мы старые друзья, понимаешь?

— Я его, кажется, помню, — сказала Алька, — ты нас как-то представила друг другу. Кен для Барби.

— На Кена он бы обиделся. — Судя по тону, Анька улыбнулась. — Короче, в день, когда принималось решение, он позвонил в Москву и отозвал свою кандидатуру. Сказал им, что соревноваться со мной не будет. Что для него это принципиальный вопрос, и лично он никого другого на месте генерального не видит. Всё… И если он передумал и решил стереть меня в порошок, вместо того чтобы просто прийти поговорить… не знаю, Аля. В таком случае верить мне больше не во что.

— Да-а, — протянула Алова, — дела.

Анька кивнула.

— Но это не он.

— Тогда давай, — сказала Алька, как будто она могла что-то ей разрешить, — доброй охоты. Если понадобится, скажи — я помогу.

Они надолго замолчали. Звезды светили, рваные облака неторопливо катились, обещая скорое тепло и грозы. Алова ждала, что к первым грозам все уже закончится, так что они сидят здесь вот так в первый и последний раз. Думать об этом сейчас ей не хотелось.

— Зачем мы сюда приехали? — спросила вдруг Ефремова.

— Потому что тебе надо было проветрить голову.

Алька проскользила пальцами под пальто, добралась до ее бедра, там, где под тканью шершаво горбился пластырь.

— Болит?

— Да. Давай не будем про это. Не трогай. Чем ты сегодня занималась?

Алька убрала руку, которой сразу же стало холодно, нашла в кармане умирающую зажигалку, пощелкала, выпустила дым у нее над головой.

— Была на встрече, потом сбежала с работы и спала до вечера. Надо было прийти в себя после вчерашнего марафона. Я вообще-то устаю, как все нормальные люди, хоть ты и подозреваешь меня бог знает в чем.

— И на что похожи твои встречи? Интервью?

— Я теперь редко пишу, Ань. Я делаю медиа. Это скорее про доставку новостей, а не про добычу.

— Понятно. — Она не глядя протянула руку, и Алька безропотно отдала ей сигарету. — И с кем надо встречаться, чтобы делать это твое медиа?

Алова покусала губы, прикидывая, что рассказывать, а что нет. Не только у Аньки были секреты, да она и не думала, что та сама станет расспрашивать о ее работе, поэтому не подготовила заранее какого-нибудь убедительного вранья.

— Случайно вышло, что у нас есть средства. Источник. Мне не надо думать, чем я буду кормить людей в ближайшую пару лет. Нет, конечно, мы не прохлаждаемся, ищем способы заработать, но, по большому счету, на деньги мне плевать. Поэтому никто не может выставлять нам условия. Я даже в государственных донатах не нуждаюсь. И… — она помедлила, подбирая слова, — …это создает определенные проблемы. Так что меня едва ли не каждую неделю приглашают в… в кабинеты. Побеседовать. С уполномоченными лицами.

— М… — Анька понимающе кивнула, волосы мягко мазнули Альку по щеке, и она едва сдержалась, чтобы не уткнуться в них лицом. — Чего хотят?

— Как обычно, восхваления федеральных покосов и надоев.

— А ты что?

— Пока держусь, но начну восхвалять, если передавят. У меня штат… довольно большой, короче. И я за всех вроде как отвечаю.

Анька запрокинула голову, чтобы взглянуть на нее.

— Откуда у вас такие деньги? Этот твой спонсор? Или ты нашла сундук с сокровищами?

Алова беспокойно катала металлическую шайбу пирсинга по нёбу, косясь на ее открывшееся беззащитное горло. В эту минуту она была бы совсем не против, если бы Ефремова соблаговолила вернуть ей сигарету. «Сундук с сокровищами». Смешно. Теперь она только так и станет это называть. Разговор заходил в опасное русло, да и обнимать Ефремову становилось с каждой секундой все невыносимее. Настала пора завязывать с душевными беседами и уходить отсюда.

— Я начинаю замерзать, — сказала она. — Поехали, наверное. Где бы ты хотела сегодня остаться: у себя или у меня?

— Собираешься предложить мне еще что-то такое же изобретательное? — саркастически поинтересовалась Ефремова.

— Да, я изобрела для тебя проспать четырнадцать часов кряду, позорные сериалы и доставку еды, — ответила она самым скучным тоном. — Секс — опционально. И без фейерверков.

Она ждала отказа, но Анька после недолгого молчания сказала:

— У тебя дома пиздец как холодно.

— Это поправимо, — быстро ответила она. Быстрее, чем собиралась. — Это очень легко исправить.

Анька перестала запрокидывать голову, как уходящая от повода лошадь шейха Мохаммеда, ее волосы вновь оказались у Алькиной щеки. В воздухе пахло все еще холодной, но уже окончательно наступившей весной, и казалось, дело не в природе, не в смене времен года и не во вращении планеты, а в том, что Ефремова сама по себе источает и весну, и ночь вокруг них обеих, и рваную рябь облаков. Даже звезды наверху могли запросто оказаться догорающими искрами ее остывшего гнева.

Нетронутая сигарета медленно тлела в ее пальцах и осыпалась прямо на пальто.

— Трахни меня, — предложила она, будто звала пойти пропустить по стаканчику кофе. — Отвези меня к себе и сделай так, чтобы я обо всем забыла. Позорные сериалы потом. Сначала фейерверки.

«Боже, — подумала Алька, — боже, это просто несправедливо. Что она со мной делает, как она меня обставляет, что за гребаное айкидо?» И вдруг, совершенно ничего подобного от себя не ожидая, спросила:

— Хочешь повести?

Анька протянула руку и небрежно забрала у нее ключи, словно они всю жизнь только и делали, что передавали друг другу автомобили.

Ноябрь 2014, сундук с сокровищами. Возвращение

Она еще пару раз медленно качнулась, чувствуя, как сводит запястье. Так бывало всякий раз, когда анатомия вступала в конфликт со здравым смыслом. Да и какой здравый смысл мог быть в случайном сексе? Девушка под ней перестала отзываться на движения несколькими секундами раньше, бессильно отстранилась. Алька слышала, как постепенно выравнивается ее дыхание.

— Классно, — сказала та, не открывая глаз. — Полежим пока так?

— Ага.

— Ты только не подумай, вообще-то я не из этих.

— Мы никому не расскажем, — пообещала Алька со всей серьезностью.

Она ничего такого не планировала и вообще уже несколько дней ехала из Москвы далеко в глубь страны. Дорога была не так плоха, как ей рассказывали, хотя в горах уже мело, и над трассой то и дело опускалась серая вуаль, через которую прорывался слепящий дальний свет встречных автомобилей.

Она никогда не проводила столько времени за рулем, поэтому страшно устала, постоянно нервничала, с тревогой поглядывая в зеркала — не ведут ли ее. Она мало понимала в слежке, видела такое разве что в кино, так что не могла определить, есть ли кто-то позади.

С мыслью, что если бы ее задумали пристрелить, то давно бы так и поступили, она остановилась в омской гостинице после длинного перегона из Тюмени. Там, в Тюмени, она отправила посылку через DHL — коробочку духов «Сады Нила», две шоколадки «Риттер Спорт» и музыкальную открытку с крошечной картой памяти, подклеенной скотчем к механизму.

Еще выбросила телефон. Вычистила, откатила его к заводским настройкам, вытащила сим-карту и разломила пополам, выкинула в две разные урны, зная, что это полная ерунда. Найти ее не составит труда. Она не была ни шпионкой, ни супергероиней, так что паспорт у нее имелся только один, свой собственный, и новый номер будет намертво привязан к имени. Но ей хотелось как можно дольше не получать никаких звонков.

Прежде чем заселиться, она загнала на мойку «эксплорер», забрызганный грязью по самую крышу. Покурила в ожидании, гоняя пальцем карту туда-сюда по экрану, прикинула предстоящий рывок до Новосибирска. Потом еще день, и она окажется дома.

В багажнике под запаской покоилась новехонькая пластиковая папка, празднично-голубая. Слишком обычная, чтобы перевозить в ней все свое будущее. Внутри лежали учредительные документы на «Колонку» и еще одна microSD, копия отправленной.

Третью копию она положила в карман на рукаве, на случай если придется бросить машину и бежать.

Ей не нравилось название сайта, и вообще бесила эта новая мода — давать изданиям имена из газетных словечек, но тут она поделать уже ничего не могла: документы регистрировал Эдик, ее шеф. «Бывший шеф», — поправила она себя. Поговорить с Эдиком снова ей уже никогда не удастся.

Новое и вылизанное до прозрачности здание омской гостиницы стояло прямо на стрелке, где одна река впадала в другую. Через полчаса она вышла из номера, на ходу заплетая в косичку влажные после душа волосы. Чистый свитер пах смягчителем, а куртка — бензином и сигаретами.

Она не стала брать автомобиль, боясь, что заполучит нервный срыв, если проедет еще хотя бы сто метров. Быстро прошла несколько кварталов, пролистывая в новом непривычном телефоне отзывы о ближайших ресторанах. Она наслаждалась движением, скрипом первого снега под подошвами, незнакомым вечерним городом. После серой от сырости осенней столицы здесь все казалось окутанным первым зимним сном, самым нежным и сладким.