13 (1/2)

2000

— Цыганка!

— Деревня!

— Че опоздала, телят пасла?

— Ефремова, тебя по квоте взяли?

— Правда, что твой батя коней ворует?

— Мы тебя у вокзала с мамкой видели, как вы у прохожих золотишко выманивали.

— Ефремова, а правда, что у твоей мамки пятнадцать детей? Ты которая из них?

Староста группы пришла на первую ленту зареванная, и добиться от нее ничего было нельзя. Только в перерыве, немного успокоившись, она рассказала, как на остановке ее окружили цыганки, заговорили все хором, и она сама уже не помнила, как сняла с себя и два тоненьких колечка с цирконием, и золотые серьги, и даже свой тощий студенческий кошелек выпотрошила.

— Ефремова, твой табор промышляет? Иди, отбирай обратно. Чтобы через час вернула. Одна нога здесь, другая там, ну?

Она показала им средний палец и вышла из аудитории.

Всех нормальных людей травили в школе. Ее травили в Государственной академии цветных металлов. С первых дней и уже несколько лет подряд. Невозможный, уму непостижимый факт. Взрослые люди, практически готовые специалисты, при виде нее как с цепи срывались.

«Специалистки», — поправила она себя. Парни в этом не принимали особого участия. Парням она всегда нравилась, и, похоже, проблема была именно в этом. Она хотела поорать каждой в лицо, что ей вообще не интересна эта их предбрачная олимпиада, что она играет на другом поле, но к этому времени уже успела выучить на отлично, что от этого станет только хуже.

В столовой одногруппницам удалось ее достать. Они подошли, когда она сидела одиноко в углу, уткнувшись в учебник.

— Мы тут тебе на подарок скинулись. Гуманитарная помощь.

Они положили на стол рядом с ее стаканом кусок хозяйственного мыла — отрезного, в бумажной обертке.

— Отмойся, чернявая, — сказала староста с вызовом, как будто играла роль злодейки в американской комедии про чирлидерш. Как будто им всем по пятнадцать лет. Ефремова была больше чем уверена, что с цыганками на остановке она так не разговаривала. Кишка тонка.

Она оторвалась от книги, перевела взгляд с куска мыла на сокурсниц.

— Че уставилась?

— Есть одно проклятие, — сказала она, глядя в глаза каждой по очереди, — от него сиськи высыхают. Висят, как пустые пакетики, а потом начинают гноиться, зеленым таким, знаете? Вылечить не выйдет, придется отрезать. Мамка меня научила, пока на вокзале стояли. Хотите попробовать?

— Ебанутая, — сказала староста, уверенности в голосе поубавилось. — Пойдемте, девочки. А ты, давай, умывайся почаще.

Они ее удивляли. Она никогда не была слишком смуглой. Отец ее, типичный, ничем не примечательный русский дальнобойщик, сильно отбелил жгучую материнскую кровь.

А даже если бы и была, что с того?

Что у ее матери отчество Белашевна, а имя — Эйш, так это к ней привязалась третьекурсница из приемной комиссии, еще при поступлении. Документы тогда заполняли вручную, и та смогла написать трудные слова только с третьего раза, все малевала и перемалевывала корректором.

— Что это за имя такое вообще? — спросила она раздраженно.

— Обычное, цыганское, — пожала плечами Анька. Третьекурсница посмотрела на нее, как ей показалось, с подозрением.

Ефремова еще не знала, что прошла по баллам на факультет, где всем заправляла кучка спесивых идиоток, из года в год исправно пополнявшаяся новыми, такими же. В своих пещерных запросах к окружающим они отличались удивительным постоянством.

Третьекурсница, встретив ее в коридорах, шепталась с подругами и показывала глазами — мол, вон, смотрите, настоящая цыганка. Вести тут разносились быстрее гриппа.

Так это и началось.

И деревней в прямом смысле она тоже не была. Треть города состояла из поселков, натыканных прямо посреди панельных плантаций, и имена у них были, как у поселков: Покровский, Николаевка, Базаиха. Она выросла в Суворовском, зажатом между промзоной и окраинным пятиэтажным гетто. В переулках между домишками и вычурными кирпичными дворцами — разумеется, цыганскими — паслись не телята, а иномарки.

Ее семья отродясь никаких телят не держала и дворцов не строила, но сокурсницам было плевать. Они вцеплялись в любую ее уязвимость хваткой натасканных терьеров, пользуясь тем, что цыганами из таких вот поселков сварливые бабки пугали детей, а недалекие взрослые — друг друга. Случись что — ну сразу ясно, кто виноват. Цыгане и их проклятые цыганята.

И даже детей, проклятых цыганят, было не пятнадцать, а всего трое: Анька и два ее старших брата, один из которых стал дальнобойщиком, как отец, а второго больше на свете не было, и говорить об этом было запрещено. И с родителями, и с посторонними.

Ненавидели ее за все разом — за внешность, за тачку, за то, что жила отдельно от родителей, в шаге от факультетского корпуса. Им, дурам, было невдомек, отчего так вышло. Никто не знал, что все это было честным откупом ради ее молчания и безопасности их уютного семейного круга, в котором никто не желал открывать глаза и смотреть на правду. Слишком невыносимой была эта правда. Куда легче было аккуратно отделить ее от себя, чтобы она не напоминала им о самых плохих днях, и щедро одарить, чтобы благодарность заткнула ей рот как следует. Как будто это были только их плохие дни.

В любом случае машину ей сокурсники простить не смогли. Она бы еще поняла, будь она племянницей князя Монако инкогнито, но встречались на факультете и автомобили куда лучше ее старой «тойоты», и даже свои отдельные квартиры, а не студенческие комнатки с общей на всех кухней и ванной, вечно забитой чьими-то волосами. Дело было не в этом, дело было в ней.

Ей было нельзя ничего. Им — все можно.

Анька вышла из столовой, ничего не видя перед собой от злости, швырнула кусок мыла в эмалированную урну так, что та жалобно задребезжала.

— Девушка, извините, постойте одну секунду, — услышала она позади голос, такой, будто кто-то провел бархатным смычком по струнам контрабаса, взяв самую низкую ноту.

Она обернулась и увидела ладного высокого блондина в хорошо отглаженных брюках. Брюки почему-то сильнее всего бросались в глаза, настолько непривычно они выглядели среди джинсового студенческого легиона.

— Помогите, пожалуйста, — попросил он, и только тут она заметила, что на полу перед ним стоит расстегнутый рюкзак, а в руках он держит высокую стопку книг, сложенную по-дурацки — маленькие внизу, большие сверху. Стопка норовила рассыпаться, так что блондин балансировал из последних сил, чтобы не усеять учебниками затоптанный пол.

Она молча подошла, сняла верхние книги и затолкала их в разинутый зев рюкзака.

— Спасибо, — облегченно выдохнул он.

— Не за что.

Она собралась уходить, когда он сказал:

— Вы же наверняка ни за что не согласитесь, если я позову вас на чашку шоколада?

Этот шоколад отчего-то ее поразил, и она, наконец, смогла увидеть его всего как следует — серые глаза, лицо как у актера из старого Голливуда, воротник кашемировой водолазки обнимает аристократическую шею. Не будь она той, кто есть, могла бы там и влюбиться.

К ней много приставали. Приставали на улицах, приставали в магазинах, приставали, даже если она спросонок, не причесавшись, тащилась в ближайший ларек за сигаретами и пачкой печенья, а в руке держала пакет с мусором.

Она обрезала косы так высоко, что потребовалось бы десятилетие, чтобы вернуть хоть половину их длины и тяжести. Попросила парикмахершу выбрить ей на виске полосы и раздала соседкам по квартире всю косметику. Она мечтала превратиться в один сплошной предупреждающий сигнал — не подходи, не открывай свой поганый рот, ты видишь, какая я? Я тебе половину руки оттяпаю, только сунься.

Ничего не помогало. Мать смеялась, говорила: «Анафемская кровь, Анечка, так и будешь маяться всю жизнь». Чего ей только не предлагали, каких выражений не использовали, но вот чашка шоколада — это было что-то новенькое.

— Зовите, — решила она.

Он управился с рюкзаком, закинул его на кашемировое плечо, отчего его немедленно перекосило набок.

— Вы с экономического?

— Да, а вы? Я вас раньше здесь никогда не видела.

Он простодушно улыбнулся:

— Я перевелся. Родители развелись, вот, решил быть поближе к матери. — Он протянул ей руку, и рука тоже была голливудская. — Сергей.

— Аня. — Она ответила крепким и уверенным рукопожатием, давая понять, что заигрывать с собой не позволит, даже из-за шоколада. — Должна предупредить: меня здесь все ненавидят, так что вы здорово рискуете с этим приглашением.

— Я как-нибудь с этим справлюсь, — пообещал он.

Потом в нем так и не обнаружилось ни неумелой тошнотворной обходительности, ни трусоватого вожделения. Анька ничего подобного прежде не видела, шутила: «Найден мальчик, воспитанный стаей джентльменов».

Факультет выл. Юбки укоротились вдвое, помада стала контрастнее. Староста из кожи вон лезла, нарастила ресницы и теперь моргала медленно и тяжело, как невыспавшаяся буренка. Сережа ничего не замечал, был учтив и улыбчив со всеми, а сам повсюду ходил с Ефремовой, хотя никогда не навязывался и ее оставлял одну по первой просьбе.

Через пару месяцев он впервые попробовал ее поцеловать. Она уклонилась, и он больше не стал так делать.

И главное, он не собирался лезть ей в душу. Ей только однажды пришлось сказать, что она не хочет ничего про себя объяснять, и Сергей принял все так, словно отсчет ее жизни начался в то мгновение, когда она складывала учебники в его рюкзак.

Она тоже не приставала с расспросами. Им и без того было о чем поговорить. Он лучше разбирался в аналитических дисциплинах и приучал ее видеть логику и красоту закономерностей, она быстрее соображала в стратегиях. Между нормальными людьми отношения цементировались романтическим трепетом, между ними — интересом к будущей профессии.

Самое замечательное — от нее отстали, как будто близость старого Голливуда создала вокруг нее защитное поле. Сокурсницы быстро догадались: обижать Аньку невыгодно. Им нравилось рассматривать вероятность, что она сама отсохнет и отвалится, — уж сколько их было таких — скоротечных студенческих романов, — а вот вызвать недовольство Сергея они боялись. Никто не хотел рисковать шансом выхватить однажды его из-под носа у этой цыганской суки.

Они еще пару раз подкидывали ей мыло в сумку и однажды залили суперклеем все замки в автомобиле, но теперь анонимно и без прежнего огонька, потом все окончательно стихло.

После преддипломной практики он сделал ей предложение.

— Я знаю, что ты скажешь, — произнес он смиренно, — но все равно, я хочу, чтобы ты знала. Вдруг ты согласишься?

Он ее не удивил. Ефремова ждала чего-то подобного, боялась этого и подготовилась как могла. В конце концов, она задолжала ему правду за его молчаливую преданность. Он же не знал, что все впустую, и теперь она чувствовала, что страшно перед ним виновата.

— Сережа, — сказала она, — давай не будем все портить. Я могу быть твоим другом на всю жизнь и без этого.

Он обнял ее, и они долго молча стояли у дверей кафедры, омываемые потоком студентов.

— Скажешь, что со мной не так? — тихо спросил он.

— Ты не женщина. — Она настороженно смотрела в его серые голливудские глаза, ожидая, что он сейчас отшвырнет ее от себя, и будет прав. Потому что она им пользовалась. Прикрылась, как бронежилетом. Злоупотребила. Это же так называется, верно?

Он все понял. Она доставала ему макушкой до переносицы, и он обхватил ее крепче, прижался губами ко лбу. Такого она не ожидала.

— Спи с кем хочешь, — проговорил он ей в челку, — плевать, Аня, выйди за меня.

— Это нас искалечит, — ответила она. — Ты же разбираешься в закономерностях.

Два годя спустя он женился на дочке владельца местного автохолдинга. Анька была на свадьбе и расцеловала невесту в задорные ямочки на щеках, а та позвала ее на первомайские пить вино в отцовской загородной усадьбе.

— Полегче, Аня, — смеялся Сергей. — Девочки, я все вижу.

Жена тоже смеялась. Она была умница. На красивой дуре Сергей в жизни бы жениться не стал.

У них родилась дочь с ямочками на щеках и голливудскими глазами. Ефремова подарила им редкую тогда еще видеоняню, импортную, не знавшую русского языка.

Они купили дом в «Соснах», нарядный и счастливый. Анька проводила у них половину новогодних праздников и все весенние.

Через пять лет Сергей позвал ее ведущим экономистом в холдинг к тестю. Они работали там долго и в полном согласии, покуда позже их обоих не переманили москвичи, суля повышения и небывалые зарплаты, на что тесть только руками развел: у холдинга таких возможностей не было.

Еще через три года они сцепились за кресло, и назначение получила она.

***

Флешка была корпоративная, с автомобильным логотипом на блестящей пластиковой спинке. Валя положила ее перед собой на стол, параллельно краю, на одинаковом расстоянии от обеих рук, и теперь пристально разглядывала, принимая решение. Симметрия помогала ей сосредоточиться.

В конце концов, Анна Витальевна ничего ей не запрещала. Она же не сказала прямо: «Валя, я запрещаю». Вот если бы сказала, это было бы совсем другое дело. Но она только заявила, что не станет с ней ничего обсуждать. Это совсем не означало, что она, Валя, не может обсуждать это с кем-то еще. Или что она должна сидеть и хлопать глазами, пока все чудом не разрешится.

Валентина понимала, что жульничает, изо всех сил обманывает себя и, вероятно, навлекает на себя начальственный гнев, вплоть до увольнения, но совладать с собой была не в силах. Стоит ли страшиться гнева, когда все горит и рушится?

Она собиралась вынести с работы кое-какие документы. Такие, которые выносить не стоило. Может, и был шанс, что Анна Витальевна всех спасет, — но кто спасет Анну Витальевну? Она любила стабильность, возможно, куда больше, чем симметрию. Стабильностью была Ефремова.

Валя за свою недолгую карьеру успела послужить в помощницах у начальника, который разговаривал с ней как с нерасторопной сенной девушкой, расплескавшей ночной горшок барина, у начальника, который прикрутил в приемной камеру и по вечерам вел подсчет ее продуктивности, записывая в отдельную таблицу каждую отлучку. Последней каплей стала жена руководителя сети обувных, которая велела Вале срочно сделать поделку из природных материалов для их ребенка. Валя победила на конкурсе «Осенняя фантазия» в частном детском саду «Обучайка» и уволилась.

Она понимала: уйдет Анна Витальевна, уберут и ее. Так обычно и бывает. И снова здравствуйте, непредсказуемые идиоты!

Она подумала о Птицыне. Она подумала о пропавших начальниках. О Сергее Марковиче, быстро выходящем из кабинета Слеповрон. О том, что у Ефремовой сегодня был такой вид, словно она приготовилась принять на себя удар летящей на полной скорости электрички.

Ни секунды больше не колеблясь, Валя сняла крышечку с разъема и вставила флешку в порт ноутбука.

***

И они все видели.

Жека и Белкина до вечера просидели на газоне за парковкой у здания, где располагалась редакция. Жека сбегала в ближайший магазин, принесла им сигарет, газировки, и даже уговорила Белкину стереть ужасную помаду, чтобы не привлекать лишнего внимания.

Белкина натерла пятку, и Жека отдала ей свои кроссовки, а сама надела ее кеды — у них оказался одинаковый размер ноги. Они по очереди смотрели в длинный просвет между припаркованными автомобилями и ждали. Ждать с Белкиной оказалось не таким уж плохим занятием. Та воткнула в телефон наушники и сунула один Жеке. В телефоне оказались все альбомы Placebo — ровно то, что нужно, чтобы нести дежурство в засаде, умирая от страданий.

Зато Баширову теперь бесило, что Белкина постоянно дрыгалась. Она разваливалась на газоне, раскинув руки в разные стороны, отчего наушник натягивался на проводе и вылетал из Жекиного уха, или перекатывалась на живот, подпирала руками подбородок и принималась махать ногами, как будто это был не лысоватый весенний газон, а кровать инстаграмной дивы. Жека всегда думала, что это она самая раскрепощенная из всех людей. Белкиной удалось пошатнуть ее убеждение.

В общем, да — они все видели. И как Рейгель появилась в дверях со своим чемоданчиком. Она возилась с телефоном и поправляла съезжающие на кончик носа очки. И как к крыльцу подкатила грозная машина — ее сияющий радиатор был похож на встопорщенную чешую злого дракона. И как оттуда вышла женщина под стать своей машине, обошла и открыла дверь с пассажирской стороны. И как Верка смотрела на эту женщину — они видели тоже.

Автомобиль развернулся и укатил.

— Это конец, — удрученно объявила Жека.

— В смысле? — не поняла Белкина. — Это же хрень полная. Разве ты не видишь, что они вообще друг другу не подходят?!

Она вскочила на ноги, стянула резинку с волос, перекинула их на одну сторону и прошлась туда-сюда, довольно натурально изображая Жекину конкурентку. Голову она держала как вдовствующая королева, надменно озирающая толпу подданных с высокой башни.

Жека вымученно улыбнулась.

— Класс. Если что, лучше мне не стало.

— Да послушай, это же типа как аллигатор приглашает овечку на ужин при свечах. Ты можешь представить их вместе, вот хоть на секунду, ну?

— Много ты там успела разглядеть! — рассердилась Баширова, потому что обзывать Верку овечкой нельзя было никому в мире. Кроме нее самой, разумеется.

— Вообще всё. Не надо быть гением, и так понятно, что это ненадолго.