13 (2/2)
— Хуйня, — отрезала Жека, — мне не тягаться ни с этой бабой, ни с этой тачкой. Не моего полета птица, не врала Верка. Ну и видок у нее, божечки! У меня аж живот заболел.
— Это оттого, что ты есть хочешь, — безапелляционно заявила Белкина. — Пойдем к маме, мама сегодня варит борщ. Тут всего пять остановок.
— К маме? — удивилась Баширова. — Я думала, ты плод любви единорога и выхухоли.
— Сама ты выхухоль! Не кривляйся, посмотри лучше, у меня юбка чистая?
— Грязная, потому что ты тут валялась, как поросенок.
Мама у Белкиной на первый взгляд оказалась вполне обычная: заношенное шелковое кимоно, аккуратная стрижечка. Здоровенные очки с сильными стеклами придавали ей сходство со стрекозой. Оставалось только удивляться: как ей удалось произвести на свет это чудо в перьях?
Она открыла им дверь и, пока они разувались в тесной прихожей, не спускала своих увеличенных глаз с Жеки. Та не особо переживала: родителям она обычно нравилась, особенно когда переключалась в модус хорошей девочки.
— Мама, это Женя, — быстро проговорила Белкина, выпутываясь из своей дикой сумки. — Женя, это мам Лена.
— А? — Жека не расслышала.
— Мама Лена, — повторила стрекоза в кимоно и дружески улыбнулась, — можно просто — Лена.
— Друзья зовут ее Муми-мама, — добавила Белкина. — Потому что все должны быть в сухих носках и накормлены.
— Очень приятно, — пробормотала Баширова. Нет, она снова ошиблась: ничего нормального впереди не предвиделось.
— Леночка, идите скорее руки мыть, — Муми-мама Лена указала на дверь в коридоре, специально для гостьи, — я вам пока на кухне накрою.
Они обе протиснулись в ванную комнату, большую часть которой занимали диковинная полукруглая ванна с роскошными вентилями и монструозного вида кошачий туалет, похожий на застрявший в углу космический корабль.
— Ты что, — изумленно спросила Жека, — тоже Лена?!
— А что такого? — удивилась Белкина, перебирая бутылочки на умывальнике. — Слушай, мыло куда-то запропастилось, не пойму.
Баширова полезла под умывальник, едва не спихнув Белкину в ванну, и нашла облепленный кошачьей шерстью обмылок. Рядом с обмылком обнаружился огромный полосатый кот с глазами как плошки и сплюснутыми ушами. На Жеку он смотрел без восторга.
— Сэр Фрэнсис Дрейк, — представила кота Белкина, намыливая руки. — Был такой пират. Хитрый, смелый, и не ссался где попало.
— Боже, дай мне сил, — пожаловалась Жека. — А кто-нибудь обычный у вас дома есть?
Белкина призадумалась, намыливая руки.
— Улитки. Там, в аквариуме, — сказал она и взмахнула рукой в направлении квартиры, забрызгав Баширову пеной. — Сойдет?
Та больше не стала ничего спрашивать, а то слишком уж долго она размышляла, как будто не решалась сказать об анаконде и мадагаскарских тараканах.
Комната Белкиной оказалась длинной, как гроб, и заканчивалась эркером с пыльными жалюзи, у которых перекосило половину планок. Часть комнаты занимали книжные полки. Они едва не лопались от книг, которые в приличном обществе следовало называть макулатурой и мусором. С пестрых корешков пялились то драконы, то томные принцессы, счастливые и обессилевшие в объятиях плечистых мужчин в камизах. Шнуровки натягивались на волосатых грудях.
Жека даже обнаружила полку, полностью посвященную творчеству Дарьи Донцовой, и подумала, что Рейгель при виде этих сокровищ хватил бы удар.
Над Донцовой разместился аквариум, в котором и впрямь сидели две улитки, каждая размером с пивную банку. На стенах висели фотографии. На одной Белкина была младшей школьницей, и в ней никак не угадывалась будущая чокнутая акционистка. Большеротая, курносая, светлые косички бубликами. Девочка как девочка.
На остальных снимках она была уже в своем сумасшедшем виде и держала под руки каких-то китайцев. Жека не стала спрашивать, где она их взяла. Возможно, там же, где и сушеных ос с улитками.
Другая часть комнаты оказалась свободна от книг и мебели, на полу валялись столярные инструменты, мотки проволоки и деревяшки, а над всем этим безобразием высилась невнятная фигура из палок, обмотанная цветными нитками. На нитки кое-где были нанизаны крупные переливающиеся бусины.
— Последняя работа, — буднично сообщила Белкина. — Я назвала ее «Мое первое впечатление от треска ветки, упавшей с мертвого тополя на берегу озера». Ее почему-то принято относить к скульптуре, хотя я настаиваю на том, что у нее все признаки инсталляции.
— Ага, — сказала Жека, которая увидела за полками гитару и тут же забыла про скульптуру. — Ух ты, «Мастербилт»!
«Мастербилт» покрывал толстый слой пыли, между порожком и струнами торчал знатный клок кошачьей шерсти. Жека его вытащила, стерла пыль рукавом, перебрала струны. Звук вышел ужасный, почти умирающий, она наморщила нос, принялась что-то подкручивать и пробовать снова.
— Жесть какая-то. Тюнер есть?
— Да, должен быть где-то, — Белкина безразлично пожала плечами, — я не играю совсем почти. Подарили, теперь и выкинуть жалко, и место занимает.
— Вандализм и варварство, — заявила Баширова, она неосторожно крутанула колок, и струна лопнула, — упс, сорян, куплю тебе новые.
— Да вообще забирай ее всю, если нравится.
Жека взглянула на нее, открыв рот, но не успела ничего сказать.
— Девушки! — позвала Муми-мама Лена. — Оторвитесь от искусства.
Она усадила их за откидной столик у окна заставленной кухоньки, положила каждой по здоровенному обломку хрустящего багета, облитого чесночным маслом. Борщ пылал в тарелках и пах так, что голова кружилась.
Поверх кимоно у мамы теперь был повязан полосатый фартук, она прислонилась к столешнице и вставила сигаретку в длинный мундштук.
— Лена, что ты пыльная-то такая, — посетовала она, — хоть куртку сними.
Жека смотрела и на нее, и вокруг, как пустынный волк на пресное озеро. У Белкиной был дом, настоящий. С диваном в гостиной, толстобоким и велюровым, с дурацкими керамическими тарелками на стенах и снимками в рамках, с кошачьей шерстью, липнущей к носкам, и запахом вкусной еды. И мать у нее была тоже самая настоящая, уютная и домашняя, как полагается.
На газовой плите закипал чайник, на подоконнике покоилась открытая коробка зефира. Ужасно недовольный кот Сэр Фрэнсис Дрейк прогуливался туда-сюда под столом, протирая боками Жекины ноги. По телевизору в гостиной шла вечерняя программа: «…сразу после рекламы развязка всей истории! Кто говорит правду, а кто — лжет?! Результаты экспертизы ДНК в нашем прямом эфире!» — гремел напористый голос.
На секунду ею завладело воспоминание: плита, свистящий чайник испускает тонкую струйку пара, «Выбирайте вопрос!» — предлагает ведущий телевикторины. Свист нарастает, восходит к самой верхней ноте так, что хочется заткнуть уши. «Мама! — зовет она. — Ма-ам, ты где?!»
Она изо всех сил впилась зубами в багет, аж слезы из глаз брызнули.
Мама Лена щелкнула изящной зажигалочкой.
— А вы, Женя, тоже у нас из местной богемы? — поинтересовалась она. — Что-то я вас не знаю.
Баширова подавилась крошками и закашлялась. Да что ж они ее всё в художницы записывают?!
— Нет, — просипела она, — я этот… офис-менеджер… и по закупам еще. Совмещаю.
— Как это вас так угораздило? — искренне посочувствовала мама Лена.
Вопрос был, очевидно, риторический, Жека склонилась ниже над тарелкой, чтобы никто не увидел, как она жалеет, что не богема.
— А что, — буркнула она, — всем теперь в перформанс идти?
— Вы сейчас еще должны были сказать: «А работать кто будет?» — Муми-мама наставила на нее свой мундштук. — Как одна из этих, вечно недовольных, которые не производят ничего, кроме пыли в воздухе, зато ругательски ругают любую вещь, которую не в состоянии постичь, если это нельзя съесть или напялить себе на задницу.
Баширова от изумления аж ложку до рта не донесла.
— Почему это? Я вот в музыке разбираюсь. Музыку на задницу не напялишь.
— Что, и Шостаковича от Метнера отличите? Или только Пугачеву от Децла?
— Мам, не начинай, — укоризненно попросила Белкина, — мы едим.
— Отличу, — сердито ответила Жека, — может, сразу по имени не назову, но отличу.
— Консерватория? — оживилась мама Лена.
— Училище, — огрызнулась Баширова. — Не тянула я на консерваторию. И работать надо было идти.
Все надолго замолчали, только ложки звякали о тарелки.
— Извините, — сказала наконец мама Лена, — Ленка вечно получает от каждого встречного бог знает за что. Привычка уже, знаете, штыками грозить. Превентивно.
— Да не за что, — Жека обиделась и на нее не смотрела, — борщ у вас классный, спасибо.
— И все-таки, чем вам перформансы-то не угодили? — Мама Лена стряхнула пепел в раковину.
— Всем они мне не угодили. Если ты там сама с собой перформансы откалываешь — пожалуйста, на здоровье, только прохожие-то тут при чем, чтобы в них куриной печенью кидаться?
— Лена! — ахнула Муми-мама.
— Я же сказала — это только идея! — возмутилась Жекиному предательству Белкина. — Я и сама потом поняла, что плохая!
— А кто в прошлом году обклеил машину соседа постерами из порножурналов?
— Ма-ам!
— А он, между прочим, чуть с женой из-за этого не развелся. А я тебе говорила, что перформанс не должен быть вторичным и вредить окружающим!
— Ма-а-ам!
— А еще четыре часа подряд читала в микрофон Юнну Мориц с крыши трансформаторной будки. Бедные люди!
— Да ну, ма-а-ам!
— Вы же это специально, да? — перебила их Жека. — В смысле… сцену тут мне разыгрываете. Я все равно не поверю, что родители могут вот так относиться к хобби своих… отпрысков.
— Хобби? — Мама Лена недоуменно взглянула на нее.
— Ну ладно, к творчеству.
Та вздохнула, бросила сигаретку в раковину.
— Знаете, Женя, девочкам и так достается мало любви, а уважения — и того меньше. Если их еще и дома поедом есть, так от них, пожалуй, совсем ничего не останется.
— Мам, не придумывай, — фыркнула Белкина.
Они нахватали зефира из коробки на окне и вернулись в комнату.
— Ты не знаешь, никто, случайно, не собирается наладить массовый выпуск твоей матери? — Жека сунула зефирину в рот и опять вернулась к «Мастербилту», словно ей там медом было намазано. А вдруг правда, возьмет Белкина да и подарит? Жеке на такую и за год не скопить.
— Приходи когда хочешь, — Белкина встала у двери, критически щурясь на свою скульптуру издалека, — она всегда рада гостям. Особенно если они голодные. Только не наезжай так больше, она сразу нервничать начинает.
— Поняла уже, не буду. — Баширова, ухватив гитару покрепче, прогулялась вдоль книжных полок, разглядывая улиток. Те прилипли к стенкам аквариума, как размокшие хлебные мякиши, и уставились на нее своими глазами-рожками. У аквариума стопкой лежали фотоальбомы. Жека, по привычке все хватать, потянула свободной рукой самый нижний, с истертым бархатным корешком.
— Нет! — вскрикнула Белкина так, что Жека от неожиданности едва не выронила несчастный «Мастербилт». Улитки втянули рожки в свои латексные головы. — Погоди! Не трогай!
— Ладно, ладно, только не ори, — испуганно пробормотала она.
— Я… я потом… придешь как-нибудь вечером, сядем тут, я сама тебе все покажу. Там… долго объяснять… — Белкина сбилась, принялась зачем-то отряхивать юбку. — Короче, ничего в них нет интересного.
— Постеры из порножурналов у тебя там, что ли? — засмеялась Жека.
— Не важно. — Она оставила юбку в покое. — Вот про гитару, кстати. Давай, ты ее совсем заберешь? Я тебе и тюнер сейчас найду, и кейс тоже где-то валяется, надо у мамы спросить.
— Серьезно? — Баширова все равно не поверила. — Вот не шутишь? Просто отдаешь?
— Да! — почти выкрикнула она. — Я давно хотела, ну, чтобы в хорошие руки. Чтобы без дела не стояла.
— Блин, ни фига себе, спасибо, — пораженно пробормотала Жека, про фотоальбомы она и думать забыла.
— Ой, ерунда. — Она совсем успокоилась, подошла к скульптуре, отмотала какую-то нитку на торчащем выступе, перемотала повыше, будто новогоднюю елку наряжала. — Мне кажется, чего-то не хватает… Как ты думаешь?
Жека не смогла вспомнить, как Белкина назвала свое творение. Что-то про ветки, хотя ничего похожего на ветки там даже близко не было, и понять, чего может не хватать эдакой монструозной разноцветной ерунде, тоже было невозможно.
— А потом ты ее куда? — спросила она. — В мусор, поди, не влезет такая дура здоровая.
— В какой мусор? — не поняла Белкина, а поняв, вдруг как-то недоуменно воздела плечи, посмотрела на Баширову жалобно и протянула: — Женя-а, ты чего, совсем того? Я их продаю.
— Кому? — Жека решила, что она шутит. Кто в здравом уме отдаст свои кровные за эту непонятную хреновину?
— Вот эта в Тайбэй едет, в частную коллекцию, хотя я ее только позавчера закончила. Сейчас перевозчика ищем. Ну, то есть заказчик ищет, он сам на меня вышел, второй раз уже покупает. Но это только потому, что у меня последняя выставка нормально прошла. До этого дела шли хуже.
— К-какая… выставка? — Жека остолбенела.
— На Стамбульской биеннале. Позапрошлогодняя.
— Что?! — переспросила Жека.
— Что? — удивилась Белкина.
Баширова перевела взгляд на фотографии в рамочках, где Белкина стояла с какими-то китайцами, и обнаружила, что за спинами у них зал, в зале — колонны, а за колоннами рассованы какие-то уродские сооружения: то ли бронзовые головы, то ли мятые кастрюли в человеческий рост.
— Так это что получается, — спросила она страшным шепотом, — ты, что ли, настоящая?!
Белкина растопырила руки, оглядела себя с боков и совершенно серьезно ответила:
— По-моему — да.