Часть 14 «Тени соблазна» (1/2)

Ветер с воем пронёсся сквозь кроны деревьев, поднимая в воздух иссохшие ветви и закручивая их в хаотичном танце. Тяжёлые тучи нависли над землёй, сгущая мрак и грозя разразиться бурей. В воздухе висел удушающий аромат крови — густой, липкий, пропитавший всё вокруг и проникающий в лёгкие с каждым вдохом. В темноте вспыхнули алые глаза Лиса — яркие, опасные, наполненные опасным холодом. Они жадно впились в фигуру незваной гостьи, изучая её с дотошностью хищника, словно решая, как поступить дальше: растерзать мгновенно или же растянуть удовольствие, играя с жертвой.

А он, без сомнений, чувствовал себя охотником. Но вот незадача — она тоже.

Тонкие губы нелюдя дрогнули, вновь медленно растягиваясь в ухмылке — хищной, ледяной, наполненной презрительной насмешкой к той, что осмелилась нарушить его покой. Змея, свернувшись кольцами у его ног, осталась неподвижной. Она не шипела, не извивалась, лишь безмолвно следила за происходящим, предвкушая неизбежную развязку.

— Ты мне осточертела, — сухо бросил Лис.

Она наклонила голову. Розовые уши едва заметно дёрнулись, уловив в тоне нелюдя нечто большее, чем холодное равнодушие. Её глаза лениво прищурились, и в их глубине вспыхнул насмешливый огонь.

— Неужели задело, что я претендую на её место? — произнесла кошка нарочито небрежно, но каждое слово было выверенным, словно ледяное лезвие, скользнувшее по его самодовольному спокойствию.

Лис вздрогнул — столь незначительно, что это могло бы остаться незамеченным. Мгновение спустя он вновь обрёл самообладание. Однако Сакура наико, обладая проницательностью, уловила этот едва заметный жест.

Напряжение, вспыхнувшее между ними, было ощутимо, как электрический разряд в воздухе.

— Тебе не занять её место, — наконец произнёс Лис. — Это никому не под силу.

Кошка негромко хмыкнула, ничуть не удивлённая.

— Как трогательно… — протянула она, нарочито растягивая слова. — Изначально меня привлекли лишь твои грязные следы у границ гор. — Её взгляд скользнул по трону из тел, на котором восседал нелюдь. Улыбка её стала тоньше, острее, почти насмешливой. — Но, присмотревшись… Я узрела нечто куда более интригующее.

Она снова посмотрела на Лиса и тихо хохотнула, словно перед ней был не враг, а занятная игрушка, с которой можно развлечься. Её взгляд скользил по нему неторопливо и изучающе, с почти небрежным интересом.

Повисло тяжёлое молчание. Взгляды нелюдей сцепились в напряжённом противостоянии — холодные, бесстрастные, но при этом полные скрытых смыслов. В глазах Лиса таилась затаённая ярость, желание разорвать наико на куски, но он слишком искусно владел собой, чтобы выдать истинные чувства. Он держался уверенно и спокойно, но кошка видела, как внутри него бушевал неукротимый огонь. А вот в её взгляде не было ни страха, ни злобы. Лишь лукавая, почти игривая хитрость — та самая, что свойственна кошкам, играющим с мышами, уверенным в предрешённости исхода. Вот только Лис не был мышью, не был добычей, которую можно легко поймать.

Внезапно пламя, дрожащее вокруг него, угасло. Едва заметным движением Лис стёр с лица всякую эмоцию, и черты его стали непроницаемыми и холодными, словно высеченными из камня. Кошка заметила это и едва слышно вздохнула, как бы говоря всем своим видом: «что, лисёнок, и так умеешь?»

— Так много жадного блеска, — произнёс он, и голос его потёк, как мёд, скрывающий под своей сладостью яд. Нелюдь не спешил, смакуя каждое слово, словно пробуя его на вкус. — Пустое любопытство, дешёвые амбиции… На твоём месте я бы уже давно устранил все преграды на пути. Но ты медлишь, лишь бросая пустые угрозы. Это интригует.

Лис усмехнулся, передразнивая её слова, наслаждаясь их новым оттенком. Ветер вновь зашумел среди деревьев, закручивая в воздухе тяжёлую вуаль ночи.

Её улыбка не угасла. Напротив — стала шире. Опаснее.

— Я передумала, — произнесла она с равнодушием, слегка поведя плечами, будто намекнув, что разговор начал её утомлять. В голосе кошки звучали безразличие и лёгкая скука, но за этой маской скрывалось нечто большее, доступное лишь тому, кто умел читать важное между строк: — Когда нынешняя хозяйка падёт, я лично вырву тебе сердце.

— Почему «когда»? — протянул он с оттенком нарочитой пренебрежительности. — Разве сейчас не подходящий момент для демонстрации силы, милая? Или у кошечки не хватает коготков?

Ответа не последовало. Тишина. Интересно.

Даже сама природа, казалось, затаила дыхание в ожидании.

И вдруг кошка рассмеялась — низко, раскатисто, с оттенком безумия. В этом смехе не было ни лёгкости, ни радости, только хищное наслаждение и осознание того, что игра далека от завершения. Она подняла руки в притворном жесте поражения и хмыкнула.

— Вот это да! Сдаюсь, сдаюсь, твой грязный язык сегодня одержал победу. — Её губы дрогнули в кривоватой ухмылке, но в ней не было ни покорности, ни поражения. — Только одного не пойму… Что ты нашёл в моей сестре? Почему тебя привлекла столь слабая нечисть?

Он молча посмотрел на неё, растягивая этот миг ожидания. Затем медленно провёл ладонью по волосам, слегка взъерошив их.

— Мне она нужна именно такой, — наконец произнёс он. Его голос звучал тихо, опасно спокойно, почти ласково, но в этой мягкости таилась нечеловеческая тьма, пробирающая до костей. — В её слабости — её суть. Чем ближе она к краю, тем сильнее моё влечение.

Он сделал паузу, давая её сознанию прочувствовать каждое слово, впустить его образ в разум, позволить воображению нарисовать картину.

— Что ж, у каждого свой путь к безумию, — протянула она с брезгливостью, плавно отступая, позволяя ветру унести невидимую тяжесть с её плеч. — Но запомни мои слова: в нашу следующую встречу ты — покойник.

Лис улыбнулся шире.

— Взаимно.

Они смотрели друг на друга ещё мгновение — выжидающе и оценивающе, запечатлевая этот миг в памяти до мельчайших деталей. Затем кошка стремительно обернулась и шагнула в темноту, исчезая, словно её никогда и не было. Лис остался неподвижен, провожая её взглядом, пока мрак окончательно не сомкнулся вокруг.

⋇⋆✦⋆⋇

Миюки было над чем задуматься этим вечером. Спрятавшись в доме и избегая встречи с Кёджуро, она устроилась в укромном уголке, задумчиво перебирая в лапках кольцо, которое оказалось в её распоряжении. Зачем оно ему? Мужчины, как она слышала, не дарят кольца просто так — их преподносят тем, с кем хотят провести жизнь. Но Кёджуро уверял, что у него никого нет. Он солгал? Или, возможно, только собирался сделать шаг навстречу кому-то? Мысли путались, сплетаясь в бесконечные догадки, что злило её ещё больше.

Чем дольше Миюки смотрела на это украшение, тем сильнее в ней разгоралось чувство собственничества. Кёджуро принадлежал ей, и мысль о том, что кто-то может отнять его, была невыносима. Ни эта крикливая женщина, ни кто-либо другой не могли этого сделать. Она не допустит этого. Для неё было очевидно: он — её. Её добыча. Её человек. Так сложились обстоятельства. Придя к мысли, что, возможно, кошка поступила опрометчиво, Миюки всё же была уверена: Кёджуро останется с ней. После чего она бережно убрала кольцо, оставив его при себе. Кто успел, тот и победил. Теперь оно принадлежало ей, и носить его будет только она. А мечнику наико объяснит, что случайно нашла его у порога дома.

Но это не столь важно; главное, что наступила ночь, и в поместье Ренгоку воцарилась глубокая тишина. Мицури ушла, члены семьи давно разошлись по своим покоям, и ночь окутала дом прохладной, почти осязаемой пеленой. Всё вокруг замерло, словно затаив дыхание, уступая темноте полную власть. Лишь редкий скрип половиц напоминал, что не все обитатели этого дома предались сну.

Раздался едва уловимый звук кошачьих шагов.

Миюки скользила по коридорам, словно неуловимая тень, двигаясь почти бесшумно. Фиолетовый отблеск её глаз вспыхивал в темноте, а уши улавливали малейшие колебания воздуха. Затаив дыхание, она осторожно вошла в комнату Кёджуро и остановилась у порога. Мрак мягко размывал очертания вещей, придавая им таинственную зыбкость и превращая их в силуэты сказочных существ. Кёджуро лежал на спине, дыша ровно и размеренно, не ведая о внимательном взгляде, устремлённом на него. Лицо его было расслабленным, губы чуть приоткрыты, словно он шептал что-то эфемерное в своих сновидениях. Лёгкий румянец едва заметно играл на его щеках, придавая облику ту самую невинность, которой он, разумеется, уже не обладал. Мечник выглядел столь умиротворённым и беспечным, почти беззащитным, что трудно было поверить, что он охотник.

Как хорошо, что у Миюки была Ворона; без неё её присутствие давно бы раскрыли.

И всё же. Как сильно изменился Кёджуро. Миюки не раз задумывалась об этом. Исчезла прежняя юношеская мягкость, углы его характера сгладились, а взгляд наполнился тёплой глубиной. Теперь, взирая на него, она ощущала нечто странное, необъяснимое — словно перед ней стоял не тот беспечный детёныш, которого кошка привыкла оберегать, а мужчина, способный стать её защитником. Его величие, обретённое с годами, не было нарочитым. Оно не подавляло, не кричало о себе, но являлось естественной и живой частью его существа. Это величие завораживало, манило, подчиняло, заставляя забыть о здравом смысле и влекло наперекор собственным инстинктам. Каждый раз, глядя на него, наико ощущала в груди странное смешение тревоги и неведомого волнения, подобного огню, согревающему и обжигающему одновременно.

Тем не менее, несмотря на всё пережитое вместе, пропасть между ними оставалась неизмеримо глубокой. И Миюки осознавала, что ей не суждено её пересечь. Она слишком долго жила в обмане, скрывая свою истинную сущность, притворяясь кем-то иным. Но что случится, когда правда откроется? Когда рухнут стены, за которыми она пряталась, что тогда? Кёджуро, его семья, все, кого она научилась считать близкими, — что они скажут, узнав, кем Миюки является на самом деле? Как посмотрят на неё, когда поймут, что рядом с ними всё это время был не человек, а чудовище? Существо из древних легенд, тень, спустившаяся с гор, чтобы забрать жизнь одного из сыновей Ренгоку.

Если бы только у неё был выбор… Она бы разорвала сделку и нашла другую жертву, чья жизнь не имела бы для неё значения. Но законы наико были неумолимы: за исполнение желания всегда приходится платить свою цену. Даже если бы у неё была возможность вернуть то, что она отдала, как могла бы хозяйка отнять жизнь у госпожи Руки? Нет, это было невозможно. Всё уже давно решено, и чем больше Миюки размышляла об этом, тем яснее понимала, что жертвой станет именно она. Как жаль, что всё сложилось именно так. Как горько осознавать, что, если бы они встретились при других обстоятельствах, всё могло бы быть иначе. Возможно, если бы у неё был шанс повернуть время вспять, наико бы сделала всё, чтобы никто не страдал. Если бы могла что-то изменить, она выбрала бы путь без боли, страха и обречённости. Но судьба уже расставила фигуры на доске, и ей оставалось лишь принять свою роль — роль злодейки наико, которую ждёт трагичный конец.

Если бы только она была человеком… Она могла бы быть рядом с Кёджуро без сомнений и страха разоблачения. Могла бы просто протянуть руку, коснуться его, зарыться пальцами в густые волосы, провести ладонью по сильному плечу, почувствовать тепло его кожи. Могла бы…

Наико невольно зажмурилась, утопая в своих мечтах, и с трудом сглотнула. Мысли стали обжигающе липкими, проникая в каждый уголок сознания и разливаясь по телу медленным, жарким потоком. Миюки неосознанно подалась вперёд, повинуясь властному, манящему зову, что оплетал её, словно тончайший шёлк, пробуждая томительную жажду. В тот же миг её чёрная шерсть вспыхнула искрами фиолетового пламени, растворяясь в воздухе.

Теперь в мягком свете луны стояла женщина.

Её густые алые локоны мягко стекали по худым плечам, волнами рассыпаясь по спине. Кожа, белая как первый снег, манила в сумраке, отражая лунный свет, превращая её в призрачное искушение, сотканное из ночи и грёз. Фиолетовые глаза прищурились, в уголках губ заиграла дразнящая усмешка, а во взгляде плескался опасный, всепоглощающий огонь, который сжигал её изнутри, подчиняя тело первобытному желанию.

Дзюбан, накинутый на голое тело, лишь дразнил, почти ничего не скрывая.

Тонкая ткань скользнула вниз по изгибам её тела, подчёркивая плавные линии бёдер, соблазнительный изгиб талии, высокую, упругую грудь. Она чувствовала, как напряглось тело, как с каждой секундой пламя внутри разгоралось сильнее. Её руки дрогнули, пальцы легли на живот, медленно, почти лениво скользнув выше.

Сбросив с себя последние оковы, наико предстала перед охотником во всей своей первозданной красоте — обнажённой и неотразимой.

Сладкое, томительное напряжение растекалось по венам, словно яд. Мысли исчезли, сердце бешено колотилось, посылая по телу обжигающую дрожь, заставляя соски настойчиво твердеть. Неодолимая сила влекла её к нему, лишая возможности сопротивляться.

Шаг. Ещё один. Тело двигалось само, ведомое всепоглощающим, животным инстинктом наико. Взгляд Миюки потемнел, наполнился ненасытным голодом, голова склонилась набок, открывая шею для поцелуев, а уголки губ дрогнули в опасной, обещающей вседозволенность улыбке. Она склонилась над ним, как хищница, окружив его голову кольцом своих рук. Алые пряди, словно огненные змеи, коснулись его лица, щекоча кожу и дразня дурманящим ароматом лесных ягод. Миюки замерла, упиваясь его беззащитностью, ощущая себя повелительницей этого мгновения. Кёджуро же продолжал безмятежно спать, не подозревая о нависшем над ним искушении, а лёгкий, размеренный ритм его дыхания наполнял комнату.

Она жадно вдыхала его запах — терпкий, обжигающий теплом, пропитанный животной силой, чем-то пьянящим, доводящим до безумия и заставляющим тело трепетать в предвкушении.

Он был так рядом.

И казался таким… манящим, что её губы невольно приоткрылись, зрачки расширились, а дыхание стало хриплым и глубоким. В этот момент Миюки перестала быть собой, превратившись в воплощение чистого, необузданного желания. Она совершала то, что никогда бы не позволила себе в здравом уме, словно поддавшись колдовскому наваждению.

На левой лопатке Миюки тонкими линиями проступал силуэт диковинного цветка, но, погружённая в сладкое опьянение момента, она этого не заметила.

Она замерла у его шеи, ощущая жар его кожи, слушая биение сердца.

Ещё мгновение — и он откроет глаза.

Если это случится…

Она не остановится.

Её губы прильнут к его губам. Её руки запутаются в его волосах, удерживая его рядом.

Она сделает его своим.

Кёджуро слегка нахмурился во сне, но не проснулся. Его дыхание оставалось ровным и спокойным, словно он не подозревал о скрытой в тени опасности. Хотя он был охотником, молодость и неопытность мешали ему сразу ощутить чужое присутствие, особенно если оно двигалось так хитро и искусно.

Её горячее дыхание коснулось его уха, и Кёджуро слегка вздрогнул, но тут же расслабился, глубже погружаясь в сон. Миюки наблюдала, как на его губах мелькнула тень улыбки, а ресницы дрогнули, но не открылись. Она склонилась ниже, лёгким прикосновением губ касаясь его уха.

Рука скользнула вверх, пальцы, трепеща от возбуждения, остановились на её груди. Кожа пылала от нетерпения, а нарастающее напряжение стало почти невыносимым. Она сжала свою грудь, пальцы, настойчиво лаская, прошлись по затвердевшему соску, и волна острого, почти болезненного удовольствия пронзила тело. Дыхание стало прерывистым, внизу живота разлилась тягучая истома, сводя с ума.

Ещё немного, совсем чуть-чуть…

«Открой глаза…» — звучала мольба внутри неё, сладким шёпотом пробуждая нечто тёмное, доселе спящее в глубинах её сущности.

Ах, если бы он только взглянул на неё.

Если бы его глаза встретились с её взглядом, наполненным странным, необузданным желанием, он, без сомнения, удивился бы, а затем смутился. Его дыхание сбилось бы, он поспешно отвёл бы взгляд, и румянец залил бы его лицо. Эта мысль пьянила её, захватывала, разливая по венам обжигающее наслаждение.

Как сладок мог бы быть его поцелуй…

Как горячо и жадно впились бы в неё его губы, требуя большего…

Как приятно обжигали бы кожу его прикосновения, исследуя и подчиняя…

Как сладко можно было бы вкусить его энергию, напитавшись ею до самого дна…