Часть 2 «Новый дом» (1/2)
Ночь была неспокойной. Колючий морозец покрывалом спадал на выжженные засухой изнеможённые равнины. В этом году родные края, славившиеся много лет назад богатыми урожаями, вновь были лишены живительной влаги, и даже редкие капли дождя, орошающие время от времени поля, никак не спасали земли от истощения. Только у подножия гор, огибая широким ободком, простилались густой зеленью деревья и кустарники, выжившие в суровых условиях ненастной природы. Но несмотря на манящий вид шуршащей зелени, в которой прятались и дичь, и ягоды, и орехи, и прочие богатства, никто из местных жителей не осмелился потревожить покой мистических хозяев леса, которые в любой момент могли отобрать душу у чужака, утащив её вглубь своих владений. С болот поднимался туман, окутывая всё вокруг серой, зыбкой пеленой. В неподвижном воздухе витал слабый запах гниющих ягод, орешника, остатков пищи, создавая гнетущее ощущение запустения. Пушистые облака низко спустились в объятия деревень, и небо, лишённое звёзд, показалось совсем чёрным, словно предвещая наступление беды.
— Нужно быстрее отнести этот цветок матушке! Тогда она выздоровеет, и отец больше не будет плакать, — прошептал Кёджуро, с надеждой глядя на растение, которое уютно устроилось в его порозовевших ладонях.
Воздух трещал морозом, едва ли не искрился, словно пронизанный миллионами ледяных иголок, влетая болезненно со свистом в лёгкие. Никто из местных жителей не высовывался наружу, словно опасаясь потревожить злых духов, обитающих во мраке. Всё живое тихо трепетало перед мрачными силами наступившей ночи, прячась с головой в своих тёплых убежищах. И только юный Ренгоку не побоялся бросить вызов призракам темени и суровой погоде, отважно заглянув им в глаза.
Когда Кёджуро неуклюже ступил на веранду, железная калитка скрипнула, и во двор скользнула чёрная кошка.
«Нужно проследить за тем, чтобы это дитя скорее отдало цветок той женщине, — подумала хозяйка гор, фыркнув и деловито шевельнув усами. — Хотелось бы надеяться, что всё пройдёт гладко. Но жизнь всегда заставляет меня сомневаться».
Она завернула за угол и вышла на деревянный пол энгавы, быстро нагнав Ренгоку.
— Всё скоро наладится… — произнёс Кёджуро с такой уверенностью, что не оставалось места для сомнений. Но в следующий миг он споткнулся о собственную ногу и с глухим стуком рухнул на землю. — Цветок… — прошептал он, шмыгнув носом. — Цветок! — воскликнул Ренгоку, тут же прикусив язык и тревожно оглянувшись. — Он в порядке…
«Или всё-таки нет… Нужно подойти ближе, — размышляла Миюки с усталостью, прищурившись из-за угла. Она прижала свои чёрные ушки и посмотрела на пушистый хвостик, который слегка покачивался. — Хорошо, что воронье перо всегда со мной. Можно не беспокоиться о маскировке».
Почему-то всё, что происходило вокруг, тревожило её изнутри, щекоча сердце чем-то непонятным и волнующим. Миюки — как же странно звучит! Разумеется, у людей были разные «имена» для кошки, но всё, что говорилось о ней раньше, не предвещало ничего доброго. Да и кто вообще станет ласково звать кровожадное чудовище, обитающее на вершине горы? Только маленькие и наивные дети, как Кёджуро.
Чистые облака уступили место грозным тучам, поглотившим горизонт. Небеса, доселе безмятежные, содрогнулись от раскатов грома. Наико торопливо подкралась со спины к Ренгоку, неотрывно наблюдая за ним. Раздался нарастающий свист, и вдали, на иссиня-чёрном полотне небосклона, вспыхнули ослепительно-белые молнии, разрывая его рваными полосами. Вихрь взвыл адской песней, поднимая в воздух стену из пыли и грязи. От ударов ветра всё вдруг опасно задрожало и затряслось: деревья скрипуче качнулись, задребезжали окна и крыши, а где-то вдалеке оглушительно пела река. Спустя несколько мгновений Кёджуро, не разбирая дороги, бежал по длинному, мрачному коридору, образованному высокими раздвижными перегородками, ведущими в спальни, и широким рядом ящиков с лекарственными травами. Гремело яростно и беспощадно. Каждую секунду ветвистые молнии рассекали небо, озаряя горизонт жутким пламенем. С новым раскатом грома юный Ренгоку подпрыгнул на месте и ускорился. Следом за ним плавно шла наико, буквально растворившись во мраке дремлющего поместья. И только яркий взгляд, сияющий фиолетовым светом и днём, и ночью, выдавал её присутствие.
Кёджуро остановился у ярко раскрашенных сёдзи. Несколько мгновений он колебался, переминаясь с ноги на ногу, затем глубоко вздохнул, собрался с духом и вошел внутрь. Хозяйка гор последовала за ним, скрывшись за ближайшим книжным шкафом. В центре комнаты, на футоне, лежала молодая женщина, укутанная тяжёлым шерстяным одеялом. Во сне она склонила голову набок, обнажая острые черты бледного лица и впалые щёки. Густые, чёрные косы расплелись, прилипнув редкими прядями к мокрому лицу. Кёджуро подошел ближе и бросил быстрый взгляд на потрескавшуюся кожу на окоченевших руках матери. Улыбка мгновенно исчезла с его лица.
Он присел на колени, уважительно склонил голову и заговорил слабым, измученным голосом:
— Матушка, я нашёл лекарство! Обещаю, как только вы его примете, вы сразу выздоровеете! — его слова прозвучали скорее как попытка успокоить самого себя, чем обращение к безмолвной спящей женщине. — Вы слышите меня? — спросил он, прищурившись. Глядя на измождённое лицо матери, Ренгоку едва сдержал вздох и невольно прикусил губу. После чего покачал головой и аккуратно положил цветок рядом с подушкой спящей. — Я принесу чай. Вам обязательно нужно его выпить с лекарством…
Хоть отец и сделал травянистый компресс, положив его на горло и грудь матери, дышала она всё ещё мучительно.
Кёджуро зябко поёжился. Неутихающий ветер и тонкие стены никак не давали хоть как-то сберечь тепло в родительском доме. Спальни оставались ледяными — несмотря на то, что их топили и днём, и вечером. Из-за чего любое нахождение в поместье осенью и зимой становилось пыткой: зубы стучали, губы синели, а ноги неприятно прилипали к холодному полу. Кёджуро громко шмыгнул носом и подскочил на ноги, быстро метнувшись к большому металлическому ящику, служившему хранилищем для бытовых принадлежностей. Неприятно скрипнула тяжёлая крышка, и Ренгоку нагнулся, шумно копошась в вещах. Спустя какое-то время в его руках показался край воздушного, пухового одеяла кремового цвета. Тихо пыхтя, Кёджуро с большим трудом вытащил его и, тяжело волоча по полу, укрыл им мать по грудь.
— Скоро вернусь, матушка, — тихо прошептал он, нежно смахнув тыльной стороной ладони пот с её раскрасневшегося лба. Развернувшись, он быстро ушёл, оставив за собой приоткрытые сёдзи.
Незваную гостью он даже не заметил.
«Какой же он неуклюжий и неторопливый. Угораздило же меня заключить с ним сделку, — размышляла наико, показавшись из своего укрытия. — Почему спустя столько лет молчания… ко мне явился именно этот мальчишка? Никто другой, а именно он — слабый и бестолковый? Другой бы уже давно справился со всем! О-о-о, как мне надоела эта беспомощность!»
Наико мягко прошлась по комнате, села напротив спящей хозяйки дома и некоторое время молчала. В сознании кошки мелькнули обрывки воспоминаний Кёджуро, те самые, что она получила во время заключения договора. Сначала они были яркими и насыщенными, как летний день: улыбающийся отец и счастливая мать. Но вскоре эта идиллия уступила место мрачным сценам, где радостная семья превратилась в угрюмую тень самих себя. В воспоминаниях Кёджуро его мать занимала центральное место, и было видно, как сильно он любил её и своих близких. Как же печально, что именно эта доброта станет его роком.
«Не хочу ждать!»
Воздух наполнился загадочным светом, который внезапно вспыхнул неестественным, жутким огнем, пронизывающим сердце. Всё вокруг окутало серо-лиловое пламя, и в воздухе повеяло сыростью, напоминающей о запахе осеннего леса после дождя. Мягкие искры пробежали по чёрной шерсти кошки, и в тусклом свете комнаты мелькнул знакомый силуэт. Над госпожой Ренгоку нависла наико в человеческом обличье. Она какое-то время неподвижно смотрела на женщину, а затем произнесла что-то неразборчивым, рычащим голосом. Обхватив когтями лицо Руки, Миюки надавила на её челюсти, приоткрыв рот и протолкнув внутрь целебное растение. Женщина, находясь в тяжёлых объятиях болезненного сна, судорожно закашлялась и застонала. Рефлекторно Ренгоку проглотила растение. Наико отстранилась, продолжая настороженно наблюдать. Вскоре беспорядочные движения в постели прекратились, и дыхание госпожи выровнялось; она заметно расслабилась.
Кошка неспешно поднялась, поправила своё одеяние и довольно улыбнулась.
— Моя часть сделки выполнена. Даже не верится в это… — прошептала она с трудом, словно из последних сил, а затем, очнувшись от задумчивости, смахнула с лица мягкие волосы. — Теперь осталось дождаться зова колокольчиков. Пока же… — вздох, сорвался с её губ, будто в этот миг хозяйка гор боролась с нежеланными мыслями. — Забудь обо всём, что было… Живи безмятежно, наслаждаясь отведённым временем.
«Кто знает, что произойдёт, когда этот мальчишка осознает силу своего поступка, — пронеслось в её голове. — Лишние волнения мне ни к чему…»
Она щёлкнула пальцами левой руки, и в тот же миг по дому пронёсся лёгкий ветерок, унося с собой воспоминания о госпоже гор. Наико, вытянув шею и издав звонкий смех, мгновенно превратилась в кошку и исчезла в темноте. В это время Кёджуро нёс кружку горячего чая и два кусочка сахара, но вдруг замер на месте, часто моргая. Он покачал головой и удивлённо огляделся, не понимая, зачем ему понадобился чай в такое позднее время.
⋇⋆✦⋆⋇
Местные поголовно твердили, что грядущая зима будет куда холоднее и суровее предыдущей. Снега ещё не было, но повсюду царил невыносимый холод, от которого сжималось сердце. За ночь округа покрывалась толстым слоем льда, сковывающего ветви деревьев хрустящей коркой. С самого утра сыновья и отцы отправлялись в лес за дровами, матери варили сытные похлёбки из остатков овощей, а те, у кого был скот, — готовили мясное рагу на всю семью. У берега реки виднелись младшие дочери, занятые стиркой, в то время как старшие помогали по дому — драили полы, латали изношенную одежду. Иногда, когда выдавалась свободная минутка, они вязали и шили, готовя себе приданое к замужеству.
Ненастное небо ещё затягивало тучами, но дождя всё не было. Ветер уныло завывал, проносясь над вершинами гор, а где-то вдали, в глубине леса, таились и пели призраки багряной ночи, терзая воображение впечатлительных детских умов.
Из-за болезни матери все домашние заботы неожиданно легли на плечи юного Кёджуро, пока отец был занят поисками снадобий и новых лекарей. Ему даже нравились эти утренние ритуалы, которые некогда исполняла Рука. Он с удовольствием вставал на рассвете, проветривал спальню и пустующие комнаты, пока все в доме ещё спали. Затем бежал умываться ледяной водой и пить ягодный отвар из старого чайника. После — непременно мыл столы, подметал полы, делал зарядку и собирал листву на заднем дворе. Затем отправлялся за дровами, если те заканчивались, покупал молоко и яйца у соседей, варил лапшу на завтрак. Главное — чтобы всё было в точности, как делала матушка. Иначе ценность утренней магии, созданной госпожой Ренгоку, терялась.
— Осталось совсем чуть-чуть! — весело пробормотал Кёджуро, собирая опавшую за ночь листву. — Ещё немного! — Он с трудом замахнулся кумадэ, едва не потеряв равновесие, и с громким пыхтением вонзил его в маленькую кучу. — Совсем немного… Отец будет гордиться! — Снова подняв тяжёлый инструмент, он размахнулся, но, поскользнувшись на листьях, с глухим звуком приземлился на землю.
На внушительной, изогнутой крыше показалась кошачья мордочка.
«Он упал пятый раз за утро. Этот ребёнок доживёт до момента, когда я приду за ним? — лениво рассуждала хозяйка гор. Проигнорировав звонкий, детский возглас, она перевернулась на спину и возвела взор к небу. — А… если он погибнет раньше отведённого срока?»
Как бы ей ни хотелось вернуться на вершину горы, она не смогла этого сделать и осталась в поместье до самого утра. Мистическое чувство, называемое кошачьей интуицией, не позволило наико оставить человеческого детёныша. Стоило хозяйке гор воспротивиться собственным ощущениям, как те отчаянно цеплялись за нутро, колко скреблись и разливались незнакомым, волнительным холодом в груди.
«Неужели я боюсь потерять этого ребёнка? Морока какая. Проще просто подождать! Что значат для меня ничтожные десять или пятьдесят лет? Я обязательно верну себе то, что принадлежит мне… Да, следует напастись терпением и довести начатое дело до конца».
Задумавшись, кошка спрыгнула с крыши и лениво побрела по сухой листве, не сразу заметив, как детский голос неожиданно смолк. Опомнилась она слишком поздно — чья-то маленькая тень уже нависла над ней, и мягкие руки подхватили её, подняв в воздух.
— Какая красивая! — раздался восторженный писк прямо у её уха.