Глава 2 (1/2)

Схема обследования пациента с патологией дыхательной системы.

Раз — кашель. Два — выделение мокроты. Три — отдышка. Четыре — приступы удушья. Пять — кровохарканье. Шесть — боль в грудной клетке. Семь — повышение температуры тела.

Анамнез болезни.

Раз — причины. Два — начало заболевания. Три — динамика и продолжительность болезни. Четыре — проведенные исследования. Пять — динамика исследований.

Анамнез жизни. Раз — факторы риска. Два — профессия, условия работы. Три — социальные условия. Четыре — вредные привычки. Пять — аллергологический анамнез. Шесть — наследственность.

После наложения швов важно всегда проверять органы дыхания и само дыхание человека, потому что временное отторжение швов может повлиять на работу ближайших органов от зашитой раны — реакция передаётся в мозг и дыхательные пути. Мозг действует крайне осторожно, терпя панику всех действующих органов пациентов — лёгкие становятся напряжены, боясь открытых кровотечений.

Николай Васильевич выглядит умиротворённым, менее бледным чем Дазай Осаму. Дышит он напряжённо, не двигая ногой — я не слышу, чтобы он как-нибудь двигал ей. Некоторые люди почему-то убеждены, что в таких случаях надо накладывать гипс, будто бы не понимая, что снятие гипса грозит случайному удалению наложенных швов. Моё дело — проверка пациентов и помощь хирургам. Младшие медсёстры — мои подчинённые по большей части. Санитарки — общие подчинённые. Не люблю я младших медсестёр, особенно новеньких: несмотря на пройденные курсы, за ними нужен глаз да глаз, с их-то часто отсутствующим медицинским образованием. Чтобы быть санитаркой и младшей медсестрой, необязательно иметь медицинское образование: важны быстрая обучаемость и стрессоустойчивость.

— Как Вы себя чувствуете, Николай Васильевич? Есть какие-нибудь жалобы? — спрашиваю я, надеясь услышать что-нибудь вроде «нога болит остро-тупой болью». Уже будет легче понять, что делать с ним.

— Я в полном порядке, Фудзики-сан. Искренне благодарю Вас за Вашу заботу, — умиротворённо улыбнулся он мне, и мне захотелось застонать в отчаянии, — скажите… Сколько я буду находиться здесь?

Месяц. Слишком долго, но нам нужно убедиться в его полном выздоровлении и дальнейшем отсутствии реакции на швы.

— Месяц, Николай Васильевич. Ваша страховка покроет Ваше лечение, оказанное сотрудниками нашей больницы, — меня пугает его взгляд, — нам нужно убедиться в Вашем полном выздоровлении, и в отсутствии проблем со свёртываемостью крови.

Про швы не стоит говорить. Лучше не пугать пациентов таким — возьмёт и пристрелит, если я что-то такое скажу.

— Так долго? — взгляд Гоголя очень несчастен, но мне нечего добавить, — я слышал, что Достоевский Фёдор Михайлович попал в эту больницу. Можно мне увидеться с ним?

— Исключено. У него повреждено предплечье, — спать хочу, — неделю он должен провести в своей палате на четвёртом этаже. Слишком долго двигаться ему запрещено.

— И Вы даже не спросите, как нас угораздило так нарваться?.. — он театрально приложил руку к сердцу, отчего даже спать расхотелось.

— После лечения можете обратиться в полицию и доложить о случившемся, — стараюсь не давить добрую улыбку, поправляя ему подушку. Ещё немного и он упадёт под неё.

Осматриваюсь на наличие чистоты в палате, а также об отсутствии всякой посуды и хлебных крошек на его постели и полу. Санитарки как всегда отлично убираются, лишь бы их не уволили за малейшую соринку или гипсовое пятно.

— Достоевский Фёдор Михайлович мой старый друг, с которым я хотел бы находиться в одной палате. Я могу заплатить, чтобы нас поместили в одну палату, — «ненавязчиво» предложил Николай, одарив меня настолько глубоким и благодарным взглядом, но его ауру я ясно почувствовала. Эспер, который во много раз превосходит меня в плане способности; пристрелит ли или задушит ли он меня на месте, а потом сбежит, если я и начальство не согласится на его условия?

Впрочем, наше начальство за крупную сумму смилуется.

— Если Вы пообещаете вести себя тихо и не мешать друг другу восстанавливаться, думаю, начальство подумает над Вашим предложением, — не мне судить, конечно, но попросить всё же стоит. Пациенты попадаются до того проблемные и глупые, что потом на нас пишут жалобы, — я приведу к Вам Вашего доктора и, если он согласится с Вашим предложением, он немедленно свяжется с нашим начальством.

— Вот как! — его глаза ярко заблестели, и он хлопнул хлопнул в ладони, — Буду очень признателен, если Вы позовёте доктора Кусэно прямо сейчас!

Между нами воцарилось молчание.

— Что с Вами, Фудзики-сан? Вы как будто призрака увидели, — его губы расплываются настолько в странной улыбке, но я не могу перебороть тупую боль в своём сердце.

Никто. Никто не говорил ему, как зовут его доктора. По крайней мере, мне так говорили. Меня… Обманули?..

— Извините. Всё в порядке. Я немедленно позову Вашего доктора, — встала с места, и уходя не могу перестать дрожать от гнева. До этого дня меня ещё никогда так не унижали. Или всё же, унижали и я не была в курсе этого?..

— Вы очень добры, Фудзики-сан! Буду с нетерпением ждать Вашего возвращения, — слышу его вежливый и почтенный голос, но теперь я даже не представляю, насколько мои глаза красны. Меня обманули. Меня!..

Уже в коридоре я давлю желание распихать плечом весь врачебный персонал, от почтенных докторов до санитарок. Не верю. Я просто не верю в том, что мне солгали! Кусэно Юричии тогда забыл назвать свою фамилию и имя, сказав, что забылся после вчерашней пьянки с друзьями, и сам Николай Васильевич не вызвал у него доверия: известно, что он и Фёдор Михайлович по слухам принадлежали к Крысам Мёртвого Дома, якобы террористической организации. Но тем не менее, у нашей больницы нет прямых доказательств того, что эти почтенные господа из России как таковыми являются; известно только, что Фёдор Михайлович и Николай Васильевич сказочно богаты, и у них около тринадцати страховок. Мы, сотрудники двадцать девятой больницы, не имеем права расследовать чьи-либо преступления — мы просто лечим всех, кто к нам попадает. Никому из нас не хочет быть убитым кем угодно, особенно жестокими эсперами.

— Фудзики-сан, Аяно-сама попросила Вас приглядеть за Достоевским Фёдором Михайловичем, так как он заплатил за его пребывание в палате Дазая Осаму, — Мияко, санитарка, остановила железную тележку с ведром у стены, громко обратившись ко мне. Не знаю как я выгляжу сейчас, но она сжала руки в кулак и отшатнулась назад.

Стойте. Как быстро это всё произошло?.. Их же считают врагами или что-то вроде того.

— Когда это произошло? — не понимаю я причины её потемневшего взгляда и хмурого лица.

— Пять минут назад. Фёдор Михайлович обратился к своему доктору и начальнику с этой просьбой, и ему всё одобрили. Он очень влиятельный эспер, поэтому ему не смогли отказать… — смотрит на меня так, будто она во всём виновата.

…Впрочем, не моё это дело.

— Гоголь Николай Васильевич попросил меня вызвать доктора Кусэно, чтобы он вызвал наше начальство и дал разрешение перевести его к Достоевскому Фёдору Михайловичу. Не похоже, чтобы… Гм. Впрочем, просто позови доктора Кусэно, — чтоб мне было пусто. Чуть не сказала «не похоже, чтобы они дружили, член Детективного Агентства и возможные террористы». Это всего лишь слухи, однако, чему верить?! — пусть придёт в палату Гоголя Николая Васильевича из тридцать второй палаты, разберутся сами.

Аяно кивнула. Взяв тележку с ведром, шваброй и прочими моющими принадлежностями, она явно направилась в подсобную. Отлично.

Терпи, Нанами. Тебе осталось всего лишь навестить Фёдора Михайловича, а там уже как пойдёт.

***

— Хоши, помоги ему в передвижении. Если он будет слишком часто двигать рукой, может опять начаться кровотечение, — я проследила за Хоши, аккуратно положившую на своё плечо руку Фёдора Михайловича.

В её глазах читаю её «да что ты говоришь! Будто бы я без тебя этого не знаю, кретинка!». Наверное, она расстроилась от своей разлуки с Дазай-саном.

— Всё в порядке. Я мог бы и не двигать рукой сам, — Фёдора прочесть, увы, невозможно.

— Приносим свои извинения, Достоевский-сан. Но мы хотим убедиться, что Ваши швы не разойдутся по пути в палату, — делаю ему уважительный поклон, надеясь на его понимание.

— Хорошо, — смотрит на меня скучающе. Не я ли его ныне головная боль?

В палате Осаму Дазай прикрыл лицо рукой, не желая отчего-то смотреть на его нового соседа. Фёдор вдруг улыбнулся самой милосердной улыбкой, выдав:

— Здравствуй, мой друг.