24. (2/2)

— Малыш, — Арсений сел на корточки, обращаясь к ученику, как к пятилетнему ребёнку. — В жизни бывают трудности. И я не буду читать тебе лекцию длиною в жизнь, но знай, что главное — вера. Понимаешь? Надо думать о лучшем.

— Да я знаю… Но как-то страшно представить, что там сейчас с Лёвой… И непонятно, что с ним будет дальше, — пожал плечами парень, не в силах сделать ещё какой-нибудь жест. — Просто побудьте со мной, пожалуйста.

— Ну естественно, — согласился мужчина, растягивая на своём красивом лице улыбку. — Куда ж я тебя брошу, солнышко?

— Ну… не знаю, — Арсений поднялся на ноги, а после протянул руки к чужим уголкам губ, растягивая их в противоположные стороны.

— Глупый ты мой. Никуда я не уйду. Клянусь, — признается Попов, глядя в сверкающие изумруды, которые становятся всё чище и чище. И мужчина понимает — Антон на грани истерики, ведь глаза становятся чище и прозрачнее перед слезами.

Закономерность такова — чем чище глаза, тем больше слез из них выльется.

— Солнышко, ну ты чего опять? — вновь спросил Попов, поглаживая большими пальцами впаплые щёки. — И надо бы тебя накормить, когда мы приедем.

— Не надо, всё нормально, — вздыхает Шастун и, крепко обняв офигевшего Арсения, так же резко его отпускает и, сжав руки в кулаки, заходит в палату.

Пусто. Это на руку.

— Лёва… ну вот не стыдно тебе, а? Я для кого там кренделя вырисовывал в воздухе? — Антон подходит к кровати. А на ней лежит Лёва, такой бледный, исхудалый окончательно и даже без тени улыбки на своём красивом лице. И в голове фигуриста появляется ужасная мысль о том, что его друг сейчас очень сильно напоминает трупа. — Но не бойся… Мы тебя вылечим. Представляешь, Арсений Сергеевич договорился с Израилем… Они-то точно тебе помогут, Лёв… И мы снова будем выводить Попова своими выходками, — в голове со скоростью света пролетают картинки их пьянок, гулянок, да и простых шуток Бортника. — А ещё… мы с ним… ну… типа встречаемся. Как ты и хотел.

Но Лева не отвечает, находясь в глубокой коме. Очень жаль, но ожидаемо — невозможно воскресить человека за пару дней, несмотря ни на что. И Шастун это понимает, поэтому даже не прикасается к телу друга, чтобы, не дай Бог, не натворить чего и не добить Бортника.

— Я тебе всё обязательно расскажу. Во всех красках, Лёв… А сейчас тебе надо отдохнуть, слышишь? Я же знаю, что слышишь…

Антон сидит у кровати друга ещё некоторое время, прежде чем тишину разрезает голос Арсения. Пора идти, ведь Лёву в скором времени отправят в Израиль, в одну из ведущих клиник мира. А значит, нахождение Шастуна здесь становится крайне бессмысленным.

— Пойдём, Антош, — мужчина мягко обхватил ладонями плечи ученика, намекая, что и правда пора уходить.

— Угу, — коротко отвечает младший, стараясь запомнить все детали лица Лёвы. Но это уже занимает не так много времени, и подросток, аккуратно высвободившись от чужих рук, покидает палату.

***</p>

Такси останавливается около родного общежития. И Антон уже знает, что его ждёт за этой дверью — счастливые сожители, которым повезло познакомиться с Шастуном ещё до того, как он стал известным. Но сейчас парень хочет просто уединиться с музыкой, не более.

— Хочешь развеяться? Погулять, в кафе сходить, кино… — предлагает мужчина, подходя к собственной машине. — Ты выглядишь слишком подавленным.

— Не хочу никуда идти, — честно признается Антон, не в силах даже натянуть на лицо улыбку. — Но я был бы не прочь посидеть с Вами в моей комнате, в общаге. Если хотите, конечно.

— Хочу, — кивнул старший. Он лишь кидает взгляд на собственное авто и направляет подростка в сторону крыльца. — Пойдём?

— Ага. Не был там всего несколько дней, а уже успел соскучиться, — Антон вновь делится своими впечатлениями, оправдываясь фразой, что «на лжи отношений не построишь». — Заодно спасете меня от очередной толпы людей.

— Это да. Это я могу, — Арсений чуть ли не рассмеялся. Но факт остаётся фактом — слова парня — сущая правда. А значит, смеяться не над чем. — Неужели ты так боишься, что о тебе кто-то что-то узнает?

— Вообще-то, мне есть у кого учиться, — парирует младший, приподнимая брови вверх, а на губах растягивая улыбку. — И вообще, не за чем им знать что-то о моей личной жизни. А то подумают ещё чего-то странного, либо сочувствовать начнут. А это… ну… фу.

— Какой у меня самостоятельный ребёнок, я прямо не могу, — всё же усмехается мужчина, оставляя на щеке фигуриста короткий поцелуй и тут же отстраняется, делая вид, что ничего не произошло.

— Арсений Сергеевич! Ну что Вы делаете, а, — он возмущается всего несколько секунд, после краснеет, изображая из себя маленького ребёнка, которого сейчас поцеловал друг-одногодка. — Ладно, пора двери открыть, — но всё же успокаивается, глядя на белый пластик, ограждающий их от лицезрения вещей, которые сейчас происходили в просторном коридоре.

– Прошу Вас, мой Бог, – Арсений с лицом истинного джентльмена аккуратно открывает перед лицом ученика дверь. И, крайне галатно протянув руку вперёд, приглашает давящегося от смеха Шастуна пройти внутрь.

– Я сейчас умру. Арсений Сергеевич, не надо так клоунадничать, – Антон до последнего пытается держать себя в руках. Но как только Попов делает крайне обиженное лицо и выпячивает нижнюю губу чуть вперёд, спортсмен сыпется со смеху, как карточный домик.

– Вообще-то, – теперь уже на лице мужчины проявляется улыбка, которая становится все шире и шире. – Я... Я пытался быть хорошим парнем! Вообще, не ценят нынче хороших мужчин. Фу на вас, молодёжь.

– Ценим, мы. Ценим, – наконец успокоился парень, пропуская тренера внутрь. – Но награду получите, когда мы в комнате окажемся.

– Ловлю на слове, – Арсений щёлкнул пальцами, дожидаясь, пока Антон окажется в предбаннике.